– Чепуха! – отчетливо повторил Брукс. – Чепуха. Вот что я сказал. «Будем вполне откровенны», говорите вы. Что ж, сэр, будем откровенны. Какое тут к черту пренебрежение долгом, организованный бунт и подстрекательство? Понимаю, вам нужно найти всему этому какое-то определение, по возможности наиболее вам понятное. Вчерашнее столкновение на борту «Улисса» вы ловко приноравливаете к своему опыту.
Брукс на мгновение замолчал: в наступившей тишине послышалась пронзительная трель боцманской дудки, по-видимому с проходящего мимо корабля.
– Скажите, адмирал Старр, – продолжил он невозмутимо, – неужели мы должны по средневековому обычаю плетьми изгонять из грешника дух безумия? А может быть, следует утопить его? Вы, верно, также считаете, что месяц-другой карцера – лучшее лекарство от туберкулеза?
– О чем вы говорите, Брукс? – сердито прервал его Старр. – Карцер, плети… Что вы несете? Извольте объясниться. – Он нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, высоко подняв брови и наморщив лоб. – Надеюсь, Брукс, – произнес он елейным тоном, – вы извинитесь за эту вашу, э-э-э, дерзость.
– Я уверен, капитан третьего ранга Брукс не имел намерения дерзить вам, – проговорил молчавший до этого Вэллери, командир «Улисса». – Он лишь имел в виду…
– Позвольте мне, господин капитан первого ранга, самому решать, кто что имеет в виду. Я вполне в состоянии это сделать. – Старр натянуто улыбнулся. – Что ж, продолжайте, Брукс.
Брукс внимательно посмотрел на вице-адмирала.
– Извиниться, вы говорите? – Он устало улыбнулся. – Не знаю, сэр, сумею ли я это сделать.
Тон и смысл сказанного задели Старра, и он побагровел.
– Однако объясниться попытаюсь, – продолжил Брукс. – Возможно, это принесет некоторую пользу.
Несколько секунд он молчал, положив локти на стол и запустив пальцы в густую серебристую гриву. Потом вскинул голову:
– Когда вы в последний раз ходили в море, адмирал Старр?
– В море? – нахмурясь, спросил Старр. – А что вам за дело и какое это имеет отношение к нашему разговору? – прибавил он неприязненно.
– Самое прямое, – резко сказал Брукс. – Прошу вас, адмирал, ответить на мой вопрос.
– Полагаю, вам хорошо известно, – ровным голосом произнес Старр, – что с начала войны я служу в штабе флота. На что вы намекаете?
– Ни на что я не намекаю. Ваша личная честность и храбрость не подвергаются сомнению. Я лишь выясняю факт. – Брукс придвинулся ближе к столу. – Я военно-морской врач, адмирал Старр. Уже более тридцати лет. – Он слабо улыбнулся. – Возможно, я не ахти какой специалист. Возможно, я плохо изучил последние достижения в области медицины. Но зато, скажу без лишней скромности, я хорошо изучил человеческий организм и работу человеческого мозга, имею представление о тончайшей взаимосвязи между разумом и телом человека. Вы сказали: «Изоляция искажает суть вещей». Изоляция означает обособленность, отрешенность от мира, и вы отчасти правы. Однако – и это главное, сэр, – надо иметь в виду, что существует несколько миров. Северные моря, Арктика, походы в Россию в условиях полной светомаскировки – это совсем иной мир, мир, абсолютно непохожий на ваш. Вы даже не можете себе представить, каков он, этот мир. В сущности, вы совершенно изолированы от мира, в котором мы живем, сэр.
Старр хмыкнул (звук этот обозначал не то гнев, не то насмешку), прокашлялся, чтобы что-то возразить, но Брукс не дал ему открыть рта.
– Здешние условия беспрецедентны, их нельзя сравнить ни с чем ранее известным в истории войн. Полярные конвои, сэр, это явление совсем новое, незнакомое человеческому опыту.
Внезапно умолкнув, Брукс посмотрел сквозь толстое стекло иллюминатора. На стальную поверхность моря, на мрачные скалы Скапа-Флоу, окружавшие рейд, падали хлопья мокрого снега. Все молчали. Но Брукс еще не закончил: чтобы собраться с мыслями, уставшему нужно время.
– Разумеется, человечество может приспособиться и приспосабливается к новым условиям, – негромко, словно размышляя вслух, говорил Брукс. – Для того чтобы выжить, человечеству приходится приспосабливаться в течение многих тысячелетий. Но для этого нужно время, господа, очень много времени. И естественные перемены, происходившие в течение двадцати веков, невозможно втиснуть в какие-то два года. Ни разум, ни тело человека не выдержат этого. Гибкость, невероятная прочность человеческого организма таковы, что в течение весьма непродолжительных отрезков времени он может выдерживать такие перегрузки. Однако предел выносливости, граница терпения наступает очень быстро. Стоит заставить людей переступить этот предел, и может произойти все, что угодно. Неизвестно, какие формы может принять срыв, но он обязательно наступает. Он может иметь физический, умственный, духовный характер – какой именно, не знаю. Но я знаю одно, адмирал Старр: экипаж «Улисса» достиг предела терпения.
– То, что вы говорите, весьма любопытно, капитан третьего ранга. – Голос Старра прозвучал сухо. – Любопытно и поучительно. К сожалению, ваша гипотеза, а это не что иное, как гипотеза, не выдерживает критики.
Брукс пристально посмотрел на адмирала:
