Карамзина, Пушкин сам не избавлен от противоречий. Не поднимая проблему Петра, вряд ли можно было надеяться на серьезную критику Екатерины. Прежде всего это касалось рассуждений о феодализме и аристократии. Самовластие царя, по мнению поэта, как бы преграждало путь худшему самовластью правящей элиты, способной помешать освобождению крестьян. Между тем, не Долгорукие, а Петр на самом деле закрепостил народ. Позже Пушкин вернется к этой мысли и пересмотрит ее, равно как и характер деятельности Долгоруких. Но уже в “Заметках” поэт был близок к решению проблемы. Характеристика царя: “Петр I не страшился народной свободы (...) ибо доверял своему могуществу и презирал человечество”(ХI,14) выглядела удивительно целостной, и при кажущемся противоречии отражала то иррациональное, народное представление о Петре, которое спустя годы прозвучит на страницах пушкинского исторического труда как обвинение в антихристианстве. То же самое касается и замечания о греческом вероисповедании. Поэту еще предстояло разобраться с идеями Просвещения. В его рассуждениях об аристократии и феодализме рационализм опережал духовную интуицию и создавал довольно путаную картину эмоциональной и неконструктивной критики. Замечание о том, что Екатерина II “унизила беспокойное наше дворянство”, было исторически несправедливым. Пушкин пытался показать нравственную сторону самовластья, привлекая к ней внимание людей, далеких от политики, но, благодаря своим личным качествам, способных в повседневной жизни исповедовать идеи современного просвещенного человека. При непосредственном общении с этими людьми Пушкин наговаривал текст, однако по характеру дневниковых записей Долгорукова видно, что миссия поэта потерпела неудачу. “Свободы сеятель пустынный, Я вышел рано, до звезды”(II,302) - писал он тогда же. Видимо, это обстоятельство заставило Пушкина отложить работу, не давая ей дальнейшего продвижения. К тому же справедливые рассуждения Карамзина о народном достоинстве и дворянстве должны были натолкнуть Пушкина на новые размышления, которые в скором
времени привели к серьезным изменениям в его творчестве.
В конце октября - ноябре 1825 года образ Петра впервые появляется в художественном творчестве Пушкина. Загадочный отрывок из письма Дельвигу: “Брови царь нахмуря, Говорил: “Вчера Повалила буря Памятник Петра””(II,430),- написанный как "приращение к куплетам Эристова”, остался практически незамеченным исследователями. Каким бы ни был характер куплетов Эристова, очевидно, что в пушкинском изложении шутка царя над подчиненным, ставила всех ее участников в довольно невыгодное понижение: царя, как шутника над одним из символов своей власти, подчиненного, как легковерного человека, памятник, как неустойчивый объект. За год до этого в Петербурге было наводнение. Оно произвело на воображение Пушкина сильное действие. “Что это у вас? потоп? ничто проклятому Петербургу!” - писал он брату в 20-х числах ноября 1824 года. И чуть позже: “Этот потоп с ума мне нейдет, он вовсе не так забавен, как с первого взгляда кажется”(ХIII,127). Примерно в это же время Пушкин познакомился с X и XI томами карамзинской “Истории”. Нравственная оценка царствования Бориса оказалась близкой поэту. Лишенный светского общения и тем самым избавленный от необходимости откликаться на разные политические настроения, в михайловской ссылке поэт тесно соприкоснулся с народным характером, и это, в свою очередь, определило его новое обращение к Карамзину. В XI томе “Истории государства Российского” подчеркивалась особая роль народа в судьбе государства. Личность IБориса, но мнению Карамзина, при всем его стремлении быть справедливым государем, натолкнулась на нравственное неприятие россиян. Пушкин пишет драму, в которой эта мысль становится центральной, но он идет несколько дальше историка. Карамзин, по-прежнему несвободный от идеи неограниченного самодержавия, видит в Годунове негативный пример личности, не справившейся с нравственными проблемами, а потому отвечающей перед Богом.
Пушкин же в лице народа соединяет Суд божий и человеческий:
47
“...нельзя молиться за царя Ирода - Богородица не велиг”(VII,78). Стихийная сила оды “Вольность”, карающая царей за беззаконие -“Молчит Закон - народ молчит, Падет преступная секира...”(II,46), обретает конкретный образ и национальные черты: “..Но знаешь ли чем сильны мы (...) да! мнением народным”(VII,92). Народ становится нравственным условием существования своего государя. Это не замедлило сказаться и на творческом методе поэта - на “де героизации” пушкинских произведений - и, вероятно, на более углубленном понимании личности Петра. В письме к Н.Раевскому во второй половине июля 1825 года Пушкин пишет: “Читайте Шекспира, он никогда не боится скомпрометировать своего героя, он заставляет его говорить с полнейшей непринужденностью, как в жизни”(ХIII,198). Новый подход оказал благотворное воздействие на поэта: “Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить”,- писал он здесь же.
