экономической независимости, была лишь развернута Пушкиным: “...богатство доставляет ему способ не трудиться, а быть всегда готову по первому призыву сюзерена. Образ жизни, т.е. не ремесленный или земледельческий - ибо все сие налагает на работника или земледела различные узы”(ХII, 205). У Карамзина это уместилось в одну фразу: “Народ работает, купцы торгуют, дворяне служат, награждаемые отличиями и выгодами, уважением и достатком” 136. Но существовала и определенная разница между пушкинской и карамзинской оценкой государственной роли дворянства. “Оно было всегда не что иное, как братство знаменитых слуг великокняжеских или царских" 137, - писал историк. “Что такое дворянство? - спрашивал поэт и отвечал - потомственное сословие народа высшее, т.е. награжденное большими преимуществами касательно собственности и частной свободы. Кем? народом или его представителями. С какою целию? с целию иметь мощных защитников или близких ко властям и непосредственных предстателей”(ХII,205). Разница в подходе, наметившаяся еще со времени написания записки “О народном воспитании”, приводила к тому, что одинаковое по существу признание негативной роли Петра в судьбе дворянства приобретало у Пушкина и Карамзина чуть ли не диаметрально противоположный характер. Историк, критически относясь к отдельным государственным мероприятиям царя-реформатора, в целом уклонился от общей оценки их политического значения. Он лишь возражал против стремления западных наблюдателей сделать Петра единственным и безусловным преобразователем России. В своей “Записке” Карамзин называл тиранами в истории страны двух царей - предположительно Ивана IV и Павла I. Петр в их число скорей всего не входил. Пушкин же в своих записках выносил самодержцу политический приговор: “Средства, которыми достигается революция, недостаточны для ее закрепления. - Петр I - одновременно Робеспьер и Наполеон (воплощение революции)”(ХII,205), то есть человек, у которого мысли расходятся с делом, благородные порывы с жестокими формами их проявления.
62
Робеспьер открыл дорогу свободе. Наполеон воспользовался ею и установил тиранию. Но только Петр смог одновременно осуществить и то и другое, ознаменовав собой самопожирающий характер революции.
Еще в ранней редакции критики второго тома “Истории русского народа” Полевого, не вошедшей в основной текст, видимо, в силу некоторой спорности, требующей дополнительных рассуждений, Пушкин возложил на Петра ответственность за пресечение целого этапа государственного развития России: “...Дело в том, что в России не было еще феодализма (...) Он развился во время татар и был подавлен Иоанном III, гоним, истребляем Иоанном IV, стал развиваться во время междуцарствия, постепенно упразднялся искусством Романовых и наконец разом уничтожен Петром и Анною Ивановною”(ХI,377). В результате Россия так и не получила возможность сформировать полноценное правящее сословие. Единственное утешение состояло в том, что, находясь в изоляции, по мнению поэта, народ сохранил дух подлинного христианства, как залог собственного, самобытного развития. “Величайшии духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство”(ХI,127), - писал Пушкин в этой же статье. Впоследствии этот мотив найдет свое отражение в знаменитом письме к Чаадаеву.
Путь Пушкина к пониманию истории как проявления высшего Божественного начала, проходил в стороне от ортодоксальных форм вероисповедания, а потому многим не очевиден. Начав с простого внимания к народной жизни, ощутив силу и красоту ее, поэт неизбежно должен был признать духовное основание этой жизни, а признав, деятельно заботиться о нравственном здоровье нации. Понимание того, ч го христианство духовно и политически едино, заставило поэта отказаться от чисто политической оценки Петра. В стихотворении “Моя родословная” он возвращается к определению Петра, которое было дано им в “Заметках по русской истории XVIII в.”, но уже на новом, осмысленном уровне.
Как известно, стихотворение “Моя родословная” как бы
63
