разделено на две части. Основная посвящена жесткой критике петровской эпохи в России именно с нравственных позиций. Пушкин подчеркивает, что даже Иван IV, известный своей жестокостью и своеволием (а для большинства современных читателей - символ тирании), считался с мнением предков поэта, и добавляет: “С Петром мой пращур не поладил И был за то повешен им (...) Не любит споров властелин”(III,262). Выходило, что реформатор, разрушая вековые основы государственности, оказался страшнее признанного тирана. Постскриптум, казалось, бы противоречил этому - он словно сошел со страниц романа “Арап Петра Великого”, - но его обособленность как раз и заставляет задуматься над характером его появления. Есть основание полагать, что постскриптум был дописан позже, когда пришлось оправдываться перед царем. Поэт отводил обвинение в политическом вольнодумстве, придавая ему вид личной обиды. К тому же были причины: Пушкин действительно подвергался нападкам литературных оппонентов, сотрудничавших с правительством. Не исключен мотив личной мести Булгарину и защиты достоинства предка. В любом случае “Моя родословная” по-новому ставила вопрос о взаимоотношении поэта и власти, их сотрудничестве на благо России. И царь ответил вполне определенно: “Что касается его стихов, то я нахожу в них много остроумия, но более всего желчи. Для чести его пера, и особенно его ума, будет лучше, если он не станет распространять их”(ХIV,247,443). Этот совет заставил Пушкина, в свою очередь, искать пути самостоятельного выхода к российскому читателю с тем, чтобы ознакомить его не только с художественной стороной своего творчества, но и с ясно выраженной гражданской позицией.
На этом, по существу, заканчиваются отдельные попытки поэта осмыслить личность реформатора и начинается целенаправленная работа в этом направлении. У Пушкина были все основания писать царю в июле 1831 года: “...Более соответствовало бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями и в наших государственных архивах и библиотеках. Не смею и не желаю
64
взять на себя звание историографа после незабвенного Карамзина; могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до государя Петра III"(ХIV,256). Упоминание имени Карамзина говорит о многом. Прежде всего, оно отсылает к первой пушкинской статье, критикующей “Историю русского народа” Полевого: “...Чем полнее, чем искреннее отдал бы он справедливость Карамзину, чем смиреннее отозвался бы он о самом себе, тем охотнее были бы все готовы приветствовать его появление на поприще, ознаменованном бессмертным трудом его предшественника”(ХI,120). Пушкин определяет Карамзина - “первый наш историк и последний летописец” и далее, опираясь на эту мысль, развивает тему, которая вскоре станет основой его будущих исторических исследований: “...Нравственные его размышления, своею иноческою простотою, дают его повествованию всю неизъяснимую прелесть древней летописи. Он их употреблял как краски, но не полагал в них никакой существенной важности”(ХI,120-121). Таким образом, приступая к “Истории Петра”, Пушкин обладал и определенным методом и богатой историей обращения к предмету своего исследования. Это должно опровергнуть мнение того же Энгельгардта, что “...сквозь призму своего установившегося воззрения на Петра I Пушкин видел или думал, что видит, двойное лицо: гениального создателя государства и старый восточный тип “бича Божия”. Пушкин так и умер, не достигши синтеза, не изобразив историческою Петра” 138. Думается, исследователь, находясь под влиянием уже сформированного мифа о гениальном самодержце-реформаторе, совершил характерную ошибку, ставя перед поэтом сверхзадачу: убедиться в непреходящем величии Петра, в то время, как для Пушкина важным было другое - выяснить характер этого величия.
В оценке государственных усилий Петра и форм их проявления у поэта не было затруднений, так же, как не возникало у него сомнений, что поход Наполеона на Москву являлся безусловным злом и политической ошибкой, но был ли в Петре нравственный смысл сродни
65
наполеоновскому: “Хвала!...Он русскому народу Высокий жребий указал И миру вечную свободу Из мрака ссылки завещал”(II,216). В стихотворении “Герой”, написанном в конце 1830 года, Пушкин в заключительных строках прямо говорит: “...Оставь герою сердце... что же Он будет без него? Тиран...”(III,253). Политическая оценка не давала ответ на главный вопрос: как быть с “сердцем” Петра - с верным и единственным свидетельством достойного существования человека и общества? Пушкин не случайно вынес в эпиграф библейскую фразу “Что есть истина?”. Июльская революция во Франции и восстание в Варшаве в 1831 году поставили этот вопрос в ряд наиболее значимых для дальнейшей судьбы России, и Пушкин, воспользовавшись приглашением царя поступить на службу, сознательно выбрал труд, в котором предпринял попытку на основе подлинного исторического материала достоверно рассказать о нравственном, а значит истинном смысле царствования Петра.
66
Глава 4
