Пушкин в работе над “Историей Петра”
Выразив желание заниматься “Историей Петра” и получив согласие царя, Пушкин приступил к осуществлению своего замысла. Н.Языков писал брату в конце 1831 года: “...Пушкин только и говорит, что о Петре, которого не взлюбляет. Он много, дескать, собрал и еще соберет новых сведений для своей истории, открыл, сообразил, осветил и проч.” 139. Сначала поэт вывозит личную библиотеку из Михайловского, которая долгое время была основным источником его исторического и литературного самообразования: “Примите, сударыня, мою искреннюю благодарность за ваши любезные хлопоты с моими книгами (...) велите спросить наших людей в Михайловском, нет ли там еще сундука, посланного в деревню вместе с ящиками моих книг (...), которых я не могу отыскать”(XV, 1), - пишет он в январе Осиповой. Настроение в это время у Пушкина бодрое. Он еще, кажется, не чувствует силы литературных противников, работающих на правительство: “...Если они чуть пошевельнутся, то Ф. Косичкин заварит такую кашу или паче кутью, что они ею подавятся”(ХV,2).
Поэт посылает письмо Блудову, который по службе был связан с государственным архивом, где Пушкин собирался работать: “...Буду ожидать приказания Вашего, дабы приступить к делу, мне порученному”(ХV,5). Но прежде разрешения начать исследования поэт получает от Бенкендорфа очередной выговор за публикацию в “Северных цветах” “Анчара” и отвечает ему убежденно, с некоторым вызовом: “...Я всегда твердо был уверен, что высочайшая милость, коей неожиданно был я удостоен, не лишает меня и права, данного государем всем его подданным: печатать с дозволения цензуры”(ХV,10). Надежда на разумное действие власти содержится и в его письме к Дмитриеву,
67
где поэт пишет о запрещении журнала “Европеец”, о котором он буквально на днях отзывался, в письме к его издателю Киреевскому, как о соединившем “дельность с заманчивостью”(ХV,9): “...Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники - или, по меньшей мере, клевета устыдится и будет изобличена”(ХV,12).
Отношение к “Европейцу” власть не изменила, но с поэтом она поступила иначе. Николаю и его ближайшему окружению удалось выработать особый стиль наказания подчиненных: незначительно поощряя человека, они ставили его в нелепое положение - нельзя отказаться от подарка, чтобы не прослыть неблагодарным, а приняв -не испытать унижение. В то время как Пушкин писал решительное письмо к Бенкендорфу, в котором поднимал вопрос о своих литературных правах, стремясь освободиться от мелочной опеки, еще не будучи официально уведомленным о начале службы и ожидая неприятностей от публикации “Анчара”, он получает в дар от власти многотомное “Полное собрание законов Российской империи” с сопроводительной запиской следующего содержания: “Шеф Жандармов (...) Генерал-Адъютант Бенкендорф, свидетельствуя свое почтение Александру Сергеевичу, честь имеет препроводить при сем один экземпляр полного собрания законов Российской Империи, назначенного Александру Сергеевичу в подарок Его Императорским Величеством”(ХV, 12). И никаких объяснений по какому поводу и в связи с чем оказана случайная “милость”? Вместо довольно резкого ответа Пушкин вынужден писать благодарственное письмо, в котором, конечно, уже не могла идти речь о “разных неудобствах” царской цензуры. Однако подарок царя как бы оставлял без последствий факт самовольной публикации “Анчара”. К тому же Пушкин мог по своему интерпретировать “загадочный” жест власти в нужном ему направлении: “...Драгоценный знак царского ко мне благоговения возбудит во мне силы для совершения предпринимаемого мною труда, и который будет ознаменован если не талантом, то, по крайней мере, усердием и добросовестностью (...) Ободренный благосклонностью
68
Вашего высокопревосходительства, осмеливаюсь вновь беспокоить Вас покорнейшею просьбою: о дозволении мне рассмотреть находящуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера”(ХV, 14). В заключение, как бы в обмен за услугу, Пушкин соглашается приостановить печатание “Анчара” до высшего соизволения. Это на первый взгляд рядовое событие, комментируемое исследователями как подарок царя поэту для занятий “Историей Петра”, хотя речи о службе почему-то не шло - на самом деле имело куда более важный смысл и ознаменовало начало интриги, которая со временем привела к гибели Пушкина.
