Сегодня, когда речь заходит о каком-либо историческом произведении, прежде всего обращают внимание на уровень научной подготовки автора. Это естественно, поскольку со времен Пушкина истории выделилась в отдельную научную дисциплину и выработала определенные подходы к изложению исторического материала, среди которых полнота и критический анализ источников играют решающую роль. Когда П.Попов в своей работе писал: “Все данные сводятся к тому, что дальше Голикова Пушкин в собрании материалов не пошел, во всяком случае он систематически для своего труда вряд ли что еще изучал” 7, формально исследователь двигался в правильном направлении, полагая, что историческое произведение необходимо изучать по законам жанра, к которому оно принадлежит, но по существу допускал методологическую ошибку. Во времена Пушкина еще не выработался устойчивый критерий оценки исторического произведения. Он находился где-то между признанием нравоучительного смысла повествования, его занимательностью и установлением истины, которую с трудом можно было назвать научной, хотя Карамзин по-своему уже ставил вопрос о соотношении реальности и вымысла в изображении прошлого.
Утверждение из "Предисловия" к “Истории государства Российского", что самая прекрасная выдуманная речь безобразит историю, посвященную не славе писателя, не удовольствию читателей и даже не мудрости нравоучительной, но только истине, которая уже сама собой делается источником удовольствия и пользы" 8 вроде бы дает основание полагать, что историк все же придерживался научных представлений в своей работе. Но надо иметь в виду, что речь шла вовсе
8
не о критическом отношении к действительному историческому материалу, а о допустимости использования фантастических представлений в исторической работе, о проблеме, которая вообще находится за гранью научного мышления. И решалась она исследователем вполне оригинально: “...Что ж остается ему, прикованному, так сказать, к сухим хартиям древности? Порядок, сила, живопись... Нет предмета столь бедного, чтобы искусство уже не могло в нем ознаменовать себя приятным для ума образом”9. И предварялось размышлением, которое должно настораживать современного ученого: “История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста (...) расширяет пределы нашего собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен...”, “Она мирит (...) с несовершенством видимого порядка вещей (...) она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества” 10. Очевидно, что данные выражения в большей степени описывают проблемы исторического литературного жанра ( для которого вопрос о соотношении фантастического и реального действительно является главным) - не столько научной, сколько художественной истины. Иными словами, историческое повествование во времена Пушкина еще носило черты литературного произведения, и разбирать его следовало с учетом специфических особенностей этого жанра.
И.Фейнберг, доказывая, вполне справедливо, историческую осведомленность Пушкина, на самом деле повторял ошибку Попова, пытаясь придать труду поэта несвойственное ему научное значение.
Две трети работы исследователя было посвящено критическому анализу источников “Истории Петра”. На этом фоне разговор о фрагментах подлинной пушкинской исторической прозы без какого-либо методологического обоснования выглядел малоубедительным, поскольку плохо согласовался с современными представлениями о научном труде. В итоге работа И.Фейнберга, при правильной постановке многих проблем, оказалась столь же противоречивой, как
9
и труд его оппонента.
Вопрос об исторической осведомленности поэта не был продиктован ни особенностями историко-литературного развития пушкинской эпохи, без решения которого терялось верное представление “общего хода вещей”, ни внутренним содержанием самой работы поэта. Суждение Леве-Веймара: “Взгляды Пушкина на основание Петербурга были совершенно новы и обнаруживали в нем скорее великого и глубокого историка, нежели поэта”11 отражало мнение западного человека с уже сложившимися научными представлениями. Для российского общества важный смысл имело то, что, по свидетельству Вяземского, “В Пушкине было верное понимание истории (...) Он не писал бы картин но мерке и объему рам, заранее изготовленных, как то часто делают новейшие историки” 12. Не случайно друг поэта и человек, хорошо ориентирующийся в общественных вкусах, характеризует “Историю Петра” как “Труд многосложный, многообъемлющий, почти всеобъемлющий. Это - целый мир!” 12 Того же мнения придерживался и Плетнев, который полагал, что в пушкинской работе открывалась бы не только историческая, но и “художественная правда” 14. Этим он подчеркивал иной, более важный, чем установление научной истины, смысл “Истории Петра”, тесно связанный с проблемой пушкинского историзма.
