государст.<венные> доходы видимо уменьшились, между тем как угнетаемый народ роптал и жаловался втуне” (Х,210). Речь идет о том самом народе, который кричал Ура! при торжественных въездах императора. Пушкин прямо указывает источник возникших злоупотреблений, но главный виновник не склонен искать причину в себе: “Петр в гневе своем повелел Ушакову прислать к нему преступников” (Х,210). Наказывал царь тоже избирательно и, как выяснялось, отнюдь не по закону: “Многие оштрафованы денежно, другие сосланы в Сибирь, нек.<оторые> наказаны телесно, другие - смертию etc. Кикин и Корсаков наказаны жестоко(?). С другими Петр примирился, празднуя их помилование пушечной пальбою”(Х,211). Последнее, конечно, относилось к “птенцам гнезда Петрова”. Безумие некоторых петровских указов Пушкин даже не комментирует в силу их очевидной нелепости: “О непродаже русского платья и сапогов; ослушников лишать имения и ссылать на каторгу”(Х,211).
Три следующих тетради до следствия по делу царевича ничего нового не привносят. Пушкин по прежнему фиксирует внимание на странностях петровской политики и не скрывает своего отношение к ней: “Петр подтвердил перед отъездом из П. Б. тиранский свой указ о явке дворян на осмотр в П. Б...” (Х,215), “На другой день издал указы: 1) о неподбивании сапог гвоздями и скобками, ибо таковые портят полы. Купцам торговать оным запрещено под страхом ссылки”(Х,216), “...3-го октября Петр опять издал один из своих жестоких указов: он повелел приготовлять юфть новым способом, по обыкновению своему, за ослушание угрожая кнутом и каторгою”(Х,217). И это делает царь, который утверждал, что Россия управляется отнюдь не посредством кнута! Не обошел своим вниманием Петр и религиозные проблемы, решая их отнюдь не в пользу отечественного православия: “По случаю посвящения архиереев в епархии Вологодскую и Астраханскую дана им инструкция. Архиереи обязывались 1) никого не проклинать и от церкви не отлучать, кроме как явных преступников и разорителей заповедей божиих и то проклинать их единолично, а не вседомовно, 2) с раскольниками и
136
противниками православия поступать кротко, 3) монахам не давать бродяжничать, 4) церквей свыше потреба новых не строить, 5) попов и дьяконов не умножать, 6) паству свою посещать два или 3 раза в год, смотреть за благочинием священников, гробов неведомых не свидетельствовать, беснующих, в колтунах, босых и в рубашках ходящих наказывать etc., 7) В мирские дела и обряды не входить” (Х,220).
Насилие стало неотъемлемой чертой петровской политики: “Петр повелел представлять дворянских детей для обучения и отсылки в чужие края, под опасением описания имения в пользу доносителя, хотя бы и холопа”(Х,220). В этой связи Пушкин все больше начинает обращать внимание на личные качества Петра. Когда родился один из внуков, “Петр был обрадован и уведомил о том всех государей (...) Но новорожденный скончался 3 января. Петр, как ни был тем огорчен, но не перестал заниматься делом” (Х,230). Такое поведение еще можно было принять за некоторое самообладание. Но последующие события показали, что чувства реформатора имели совсем другую природу: “В сие время Петр получил известие о побеге царевича; и, прибыв в Амстердам, поручил (...) отыскать укрывшегося сына (...) Исполнить, не смотря на оную персону, всякими мерами, какими бы ни были” (X,231,232). И здесь же Пушкин отмечает: “Между тем он писал Апраксину о недорослях; Ушакову о наборе рекрут; П.<етру> Мих.<айловичу> Голицыну - о буковых деревьях, для насаждения оных в приморских окрестностях Петербурга; Шереметеву - о его беглом холопе, записавшемся в рекруты, Ушакову - о выдаче сего холопа; Долгорукову о сатисфакции за Кановакова; Колычеву о приискании мамонтовых и других костей и проч. Голиков по обыкновению своему восклицает: удивительно! что за попечение, что за присутствие духа! Голиков прав” (Х,232). Этот фрагмент специально вставлен поэтом между двумя свидетельствами о бегстве царевича - бегстве сына от отца. Понятно, что утверждение “Голиков прав” насквозь иронично, и предыдущая фраза должна читаться с ударением на частицах “что”:
137
