определенный смысл - что заставило царя возобновить преследование несчастного царевича и добиваться его смерти? Не страх ли потерять власть, свойственный всем тиранам? “Страшным делом” (Х,246) назвал Пушкин поступок Петра, замучившего своего невиновного сына: “Пытка развязала ему язык; он показал на себя новые вины (...) даны ему от царя новые запросы: думал ли он участвовать в возмущении (мнимом). Царевич более и более на себя наговаривал, устрашенный сильным отцом и изнеможенный истязаниями” (Х,245). Мало того, Алексея пытали в присутствии отца. На суде были представлены “...своеручные вопросы Петра с ответами Алексия своеручными же (сказали твердою рукою писанными, а потом после кнута - дрожащею)” (Х,246). Пушкин даже не комментирует этот факт, поскольку здесь говорить не о чем - нравственное падение Петра очевидно.
Свое внимание поэт обращает на статистов - гражданские чины, которые “единогласно и беспрекословно” подписали смертный приговор царевичу, - и на церковь, по настоящему не заступившуюся за Алексия: “Духовенство, как бабушка, сказало на двое” (Х,246). Петр к этому времени уже успел создать бюрократию из новых дворян и прибрал к рукам духовенство. “Есть предание: в день смерти царевича торжествующий Меншиков увез Петра в Ораниенбаум и там возобновил оргии страшного 1698 года”(Х,246). Но это только предание. Пушкин же вновь подчеркивает: “Петр между тем не прерывал обыкновенных своих занятий”(Х,246). Бессердечность и жестокость реформатора продолжают находить подтверждение в его законотворческой деятельности: “18 августа Петр объявил еще один из тиранских указов: под смертною казнию запрещено писать запершись. Недоносителю объявлена равная казнь”(Х,247), “Поведено указом в церкве стоять смирно и не разговаривать”(Х,251). Распоряжения Петра столь абсурдны и поверхностны, что Пушкин
140
пытается отыскать хотя бы какой-то позитивный смысл этих действий: “22 декабря Петр издал указ о не битии челом самому государю. Объявляя учреждение надворных судов и порядок аппеляционный, по истине сей указ трогателен, хотя и с примесью обыкновенной жестокости, которая выражалась более принятою формулой, чем в настоящем деле”(Х,252). Поэт отмечает усилившуюся потребность царя в казнях и расследованиях: “Через час после сей казни 210 Петр явился в Сенат и объявил новую следственную комиссию над беспорядками и злоупотреблениями властей по донесению фискалов. К суду сему позваны Меншиков, граф Апраксин с братом, кн. Яков Долгорукий и многие другие. Но из числа сего пострадал один только знатный: кн. Матвей Петрович Гагарин. Он лишился имения и жизни. Кн. Яков Долгорукий оправдался один. Обрадованный Петр его расцеловал”(Х,253). В этом фрагменте все может показаться странным, если считать последнюю фразу поэта искренней. Сам Петр назначил расследование, сам освободил главных виновников, казнил родовитого дворянина и обрадовался тому, что кто-то смог оправдаться и без его помощи. Думается, поэт приводит этот эпизод для того, чтобы показать чудовищное лицемерие самодержца.
В цензурной выдержке, сохраненной Анненковым, - единственное, что осталось от тетради за 1719 год, - душа Петра прямо названа железной. Однако исследователей больше занимает не это определение, а обстоятельства, приведшие якобы к некоторым изменениям в натуре самодержца: “Скончался царевич и наследник Петр Петрович: смерть сия сломила наконец железную душу Петра”(Х,255). Этот и другие изъятые цензурой фрагменты “Истории Петра” за “1721” год, столь часто цитируемые в разных изданиях, вырваны из контекста цельного пушкинского повествования. Из первой цитаты безусловно одно - по мнению поэта, душа Петра была железной и она оказалась сломленной, что отнюдь не означает поворот к лучшему, к оздоровлению души. Возможно, Пушкин связывал это обстоятельство с ослаблением законотворческой деятельности Петра - не ее характера, а объема, потому
141
что характер-то как раз и не изменился: “Достойна удивления: разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутам. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, - вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика. NB. (Это внести в Историю Петра, обдумав.)” (Х,256).
