Последнее замечание Пушкина обычно опускается, потому что оно не только ставит под сомнение все вышесказанное о достоинствах Петра, но и поднимает ряд более серьезных вопросов: утвердился ли поэт в своем мнении и было ли оно вообще пушкинским, не записано ли им с чужих слов? Без рукописи ответить на это вопрос сложно. К тому же известно, что свои изменения в текст внес цензор Сербинович 211. К примеру, фраза “нередко жестоки” принадлежит его перу. У Пушкина было просто “жестоки”. Вместе с тем, если сравнить этот фрагмент с другими сохранившимися цензурными выкидками той же тетради, можно увидеть, что известное выражение находится в одном ряду с более критическими замечаниями: “По учреждении синода, духовенство поднесло Петру просьбу о назначении патриарха. Тогда-то (по свидетельству современников графа Бестужева и барона Черкасова) Петр, ударив себя в грудь и обнажив кортик, сказал: “Вот вам патриарх”” (Х,256). Очевидно, что речь здесь идет не о временном указе Петра, а о том, что продиктованы “умом обширным, исполненным доброжелательства и мудрости” и отношение к нему у Пушкина критическое. Полно иронии и следующее замечание поэта: “Сенат и синод подносят ему титул: Отца Отечества, Всероссийского Императора и Петра Великого. Петр недолго церемонился и принял их” (Х,256). Как это ни странно, сказав о достоинствах государственных учреждений Петра, Пушкин почему-то уничижительно отзывается о них: “Сенат (т.е. 8 стариков) прокричали vivat - Петр отвечал речью гораздо более приличной и рассудительной, чем это все торжество”(X, 256). Рассуждения поэта о повседневной законодательной деятельности
142
Петра заканчиваются столь же нелестным выводом: “Указ о возвращении родителям деревень и проч., принадлежащих им и невинным их детям, также и о платеже заимодавцам. NB. Сей закон справедлив и милостив, но факт, из коего он проистекает; сам по себе I несправедливость и жестокость. От гнилого корня отпрыск живой” (Х,256). Последнее больше похоже на афоризм, относящийся ко всему царствованию Петра.
Следующая тетрадь также не содержит никаких свидетельств, подтверждающих пушкинскую мысль о двойственном характере петровских преобразований, скорее наоборот, поэт дает понять их определенную направленность: “Петр был гневен. Не смотря на все его указы, дворяне не явились на смотр в декабре. Он 11 янв.<аря> издал указ, превосходящий варварством все прежние, в нем подтверждал он свое повеление и изобретает новые штрафы”(Х,257), “5 февраля Петр издал манифест и указ о праве наследства, т. е. уничтожил всякую законность в порядке наследства и отдал престол па произволение самодержца”(Х,257). Не изменился характер и “временных” его указов: “Указ о дураках и дурах (фамильных): в брак не вступать, к наследству не допускать, у женатых уже не отымать”(Х,258), “За бороду (купцам) положено платить 50 р. - и проч. двойной оклад и вышивать на платьях красные и желтые лоскутья”(Х,260). К народу отношение Петра тоже было немилосердное: “Главная мысль и занятия Петра были перепись народу и расположение по оной своему войску”(Х,259). Вновь Пушкин замечает: “Петр разделил власть духовную от светской” (Х,259), что на поверку означало как раз обратное - подчинение церкви воле самодержца: “О приемлющих иную веру из православной Петр повелел докл.<адывать> в Сенат, а решение было предоставлено себе”(Х,260). Подчеркивает поэт и своеобразное решение царем дворянской проблемы: “О отставных офицерах (кроющих свои чины и назыв.<ающи>ся просто дворянами) строгий указ” (Х,262). Поход Петра на Персию, якобы с христианской миссией, не состоялся по причинам, очень напоминающим о неудаче Прутской
143
компании (Х,267). В конце тетради Пушкин просто пишет: “Приуготовлены были Триумф.<альные> врата - с хвастливой надписью” (Х,272).
