В воспоминаниях Н. И. Иваницкого сохранился любопытный эпизод одного из собраний у Жуковского зимою 1836 года: «Однажды в субботу сидели у него Крылов, Краевский и еще кто-то. Вдруг входит Пушкин, взбешенный ужасно. Что за причина? — спрашивают все. А вот причина: цензор Крылов не хочет пропустить в стихотворении Пушкина — Пир Петра Великого — стихов: чудотворца-исполина чернобровая жена. Пошли толки о цензорах. Жуковский, с свойственным ему детским поэтическим простодушием, сказал: „Странно, как это затрудняются цензоры! Устав им дан: ну, что подходит под какое-нибудь правило — не пропускай, тут в том только и труд: прикладывать правила и смотреть“. — Какой ты чудак! — сказал ему И. А. Крылов. — Ну слушай. Положим, поставили меня сторожем к этой зале и не велели пропускать в двери плешивых. Идешь ты (Жуковский плешив и зачесывает волосы с висков), я пропустил тебя. Меня отколотили палками — зачем пропустил плешивого. Я отвечаю: да ведь Жуковский не плешив — у него здесь (показывает на виски) есть волосы. Мне отвечают — „Здесь есть, да здесь-то (показывая на маковку) нет“. Ну хорошо, думаю себе, теперь-то уж я буду знать. Опять идешь ты; я не пропустил. Меня опять отколотили палками. „За что?“ — „А как ты смел не пропустить Жуковского“. — „Да ведь он плешив: у него здесь (показывая на темя) нет волос“. — „Здесь-то нет, да здесь-то (показывая на виски) есть“. — Черт возьми, думаю себе: не велели пропускать плешивых, а не сказали, на каком волоске остановиться. Жуковский так был поражен этой простой истиной, что не знал, что ответить, и замолчал».
В середине 1830-х годов несколько молодых художников — учеников А. Г. Венецианова (А. Н. Мокрицкий, Г. К. Михайлов и другие) — запечатлели на большом полотне тот вечер в просторном кабинете Жуковского в Шепелевском доме, когда Пушкин, Крылов, Гоголь, Плетнев, Одоевский и другие принимали воронежского поэта-прасола А. В. Кольцова. Венецианов поручил эту работу своим ученикам по просьбе Жуковского.
Знаменит был в Петербурге 1830-х годов и другой кабинет, где еженедельно происходили литературные собрания, — кабинет князя В. Ф. Одоевского, во флигеле скромного особняка М. В. Ланской в Машковом переулке, между Дворцовой набережной и Большой Миллионной улицей.
Владимир Федорович Одоевский — человек универсальных интересов и дарований: беллетрист, критик, журналист, ученый-естествоиспытатель, музыкант — принадлежал по рождению и общественному положению к столичной аристократии, но в то же время был известен своими демократическими вкусами и симпатиями. Ему, по словам современника, было «все равно, кто какой кличкой бы ни назывался и в каком бы платье ни ходил».
Рассказывали и о некоторых чудачествах князя. Всякого попадавшего в его кабинет — так называемую «львиную пещеру» — поражало не только обилие книг, лежавших повсюду — на полках, этажерках, креслах, но и необычные готические формы самих этих полок, этажерок, кресел, выглядывавшие из всех углов скелеты, реторты, всевозможные приборы для химических опытов. Удивительным был и костюм хозяина: длинный черный сюртук, черный шелковый колпак на голове — нечто вроде наряда средневекового астролога. Картину довершал огромный черный кот, следовавший за хозяином по пятам.
Как писал В. А. Соллогуб, «в этом безмятежном святилище знаний, мысли, согласия, радушия сходился по субботам весь цвет петербургского населения». Кроме Пушкина и писателей его круга — Жуковского, Вяземского, Крылова, Плетнева, Гоголя, бывших в дружеских отношениях с Одоевским, здесь можно было встретить и литераторов, только что начинающих свою творческую жизнь. На равных правах с литераторами являлись музыканты, художники, актеры и люди, вовсе не имеющие прямого отношения к искусству, — университетские профессора, дипломаты, сановники. Этой пестротой заполнявших «львиную пещеру» гостей отличались собрания у Одоевского от собраний у Жуковского и Плетнева.
