В своих «Приключениях лифляндца в Петербурге» В. Ленц о собраниях у В. Ф. Одоевского писал: «В 1833 году князь Владимир Одоевский, уже известный писатель, принимал у себя каждую субботу, после театра. Прийти к нему прежде 11 часов было рано. Он занимал в Машковом переулке (на углу Большой Миллионной) скромный флигелек; но тем не менее у него все было на большую ногу, все внушительно. Общество проводило вечер в двух маленьких комнатках и только к концу переходило в верхний этаж, в „львиную пещеру“, то есть в просторную библиотеку князя. Княгиня, величественно восседая перед большим серебряным самоваром, сама разливала чай, тогда как в других домах его разносили лакеи совсем уже готовый… У Одоевского часто бывали Пушкин, Жуковский, поэт князь Вяземский, драматург князь Шаховской… Однажды вечером, в ноябре 1833 г., я пришел к Одоевскому слишком рано… Вдруг — никогда этого не забуду — входит дама, стройная как пальма, в платье из черного атласа, доходящем до горла (в то время был придворный траур). Это была жена Пушкина, первая красавица того времени».
Литературные вечера и обеды устраивали многие из литераторов пушкинского круга.
В середине июня 1836 года такой вечер был у П. А. Вяземского. 20 июня он писал жене: «На днях был у меня вечер для Жуковского прощальный, он поехал на шесть недель в Дерпт, а для Loeve Veimar встречальный. Все было взято напрокат и вышло прекрасно. Une soireé des célebrités. Брюллов, Лев Веймар, Пушкин, Крылов, Жуковский, я, Бартенев (Ю. Н.) и еще кое-кто».
Когда фрейлина Александра Осиповна Россет, завоевавшая редким обаянием, живым умом и тонким литературным вкусом дружеское расположение Жуковского, Пушкина и всего их круга, в январе 1832 года вышла замуж за чиновника Министерства иностранных дел Николая Михайловича Смирнова, она стала еженедельно устраивать у себя литературные обеды. Среди гостей в уютной гостиной ее дома на набережной Мойки постоянно бывали Жуковский, Пушкин, Вяземский, Гоголь, Виельгорские, Плетнев, Одоевский, Соболевский, Александр Иванович Тургенев… Время проходило быстро и весело в шумных разговорах, главным образом о литературе. Бывали и чтения. «Пугачевский бунт, — вспоминала Александра Осиповна, — в рукописи был слушаем после такого обеда. За столом говорили, спорили; кончалось всегда тем, что Пушкин говорил один и всегда имел последнее слово. Его живость, изворотливость, веселость восхищали Жуковского, который, впрочем, не всегда с ним соглашался. Когда все после кофия уселись слушать чтение, то сказали Тургеневу: „Смотри, если ты заснешь, то не храпеть“. Александр Иванович, отнекиваясь, уверял, что никогда не спит: и предмет, и автор бунта, конечно, ручаются за его внимание. Не прошло и десяти минут, как наш Тургенев захрапел на всю комнату. Все рассмеялись, он очнулся и начал делать замечания как ни в чем не бывало. Пушкин ничуть не оскорбился, продолжал чтение, а Тургенев преспокойно проспал до конца».
На один из обедов, в день рождения хозяйки, Пушкин принес ей альбом и сказал: «Вы так хорошо рассказываете, что должны писать свои записки» — и на первом листе вписал своим четким почерком заглавие «Исторические записки А. О. С.» и стихи:
Он рассматривал это стихотворение как эпиграф, написанный от лица самой Смирновой.
Кстати, следует заметить, что Пушкин придавал особое значение автобиографическим запискам. Он сам вел их с юных лет и очень огорчался, что после 14 декабря 1825 года вынужден был большинство их сжечь. В той или иной форме он понуждал писать записки, кроме Смирновой, своего лицейского товарища Матюшкина, Нащокина, Щепкина и даже, можно предполагать, своего двоюродного деда Петра Абрамовича Ганнибала.
Самым литературным из салонов петербургского света был салон Е. А. Карамзиной.
