Вскоре по выходе из Лицея Пушкин познакомился со столичным обер-полицмейстером Иваном Саввичем Горголи, с которым имел объяснение по поводу скандала в театре. Пушкин, как передают, поссорился с неким чиновником, обругав того «неприличными словами».
— Ты ссоришься, Пушкин, кричишь! — выговаривал юному поэту обер-полицмейстер.
На что Пушкин будто бы отвечал:
— Я дал бы и пощечину, но поостерегся, чтобы актеры не приняли это за аплодисмент…
Назначив Горголи начальником столичной полиции, император несомненно рассчитывал угодить петербургскому обществу. Дело в том, что Иван Саввич в здешнем модном свете был своим человеком. В молодости, служа в гвардии, он слыл записным удальцом, силачом и щеголем. «Никто так не бился на шпагах, никто так не играл в мячи, никто не одевался с таким вкусом, как он», — свидетельствовал журналист Н. Греч. Горголи знаменит был тем, что первый в Петербурге стал носить высокие тугие галстуки на свиной щетине, прозванные в его честь «горголиями». Император Александр при всем том не простил Горголи участия в убийстве Павла. Как замечает тот же Греч, «его от двора и из города не удаляли, но держали в черном теле». Горголи долго не мог продвинуться по службе и в конце концов вынужден был пойти служить в полицию. Он сохранил при этом прежние благородные гвардейские замашки, так же как и барскую беспечность и безалаберность, то есть из него вышел плохой, но добродушный обер-полицмейстер.
Пушкин был хорошо знаком и с одним из столичных полицмейстеров — Борисом Антоновичем фон Адеркасом. Судьба и карьера этого блюстителя порядка и незаурядны, и вместе с тем характерны для тогдашнего Петербурга. Родом из лифляндских дворян, Адеркас был беден и не надеялся выбиться в люди иначе как усердной службою. Учился он в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, откуда вышел в гвардию поручиком. Под началом Суворова воевал в Польше. А в 1799 году, уже в майорском чине, участвовал в Швейцарском походе и дрался в рядах корпуса Римского-Корсакова под стенами Цюриха. В 1804 году Адеркаса взял в адъютанты генерал от инфантерии граф Буксгевден. Они вместе были в Аустерлицком деле. В этом сражении Адеркас отличился и получил орден Владимира 4-ой степени с бантом. В 1806 году воевал в Пруссии, в возрасте тридцати лет стал подполковником. Но тут внезапно счастье изменило честному служаке — его патрон граф Буксгевден был уволен в отставку, а вместе с ним должен был отправиться из армии и адъютант. Прошение об увольнении от военной службы Адеркас подал в марте 1807 года, а в апреле поступил в петербургскую полицию частным приставом. Два года спустя получил при высочайшем рескрипте алмазный перстень «за отличную деятельность и ревность в открытии шайки воров, произведших кражу более чем на 11 т. рублей». Еще через год получил второй перстень и стал полицмейстером. Императрица Мария Федоровна также одарила Адеркаса в знак благоволения «за хороший распорядок во время бывшего в Павловске праздника» 27 июля 1814 года — того самого праздника, на котором присутствовали царскосельские лицеисты и в их числе юный Пушкин. Вскоре «за успешные действия при большом пожаре на Щукином дворе» старательному полицмейстеру был пожалован при очередном высочайшем рескрипте орден Владимира 3-ей степени. Не побрезговав полицейской службой, упрямый лифляндец спас свою карьеру. В сорок лет Адеркас стал генералом, получив чин действительного статского советника и назначение гражданским губернатором во Псков. Здесь-то и свела с ним судьба опального Пушкина. Бывший полицмейстер умел ладить с людьми. «Губернатор также был весьма милостив; дал мне переправлять свои стишки-с», — сообщает поэт Вяземскому осенью 1825 года из Михайловского, описывая свое знакомство с псковским бомондом. Приятельница и соседка Пушкина по имению, Прасковья Александровна Осипова, говоря об Адеркасе, замечала, что он «хотя человек и добрый, но был прежде полицмейстер». Такая оговорка в устах почтенной барыни отнюдь не случайна. В глазах тогдашних светских людей служба в полиции выглядела зазорной. Порядочные люди полицию презирали, и дворяне «хороших фамилий» в полицию не шли, почитая полицейские занятия грязным, недостойным дворянина делом. И когда лицейский друг Пушкина, будущий декабрист Иван Пущин, в начале 1820-х годов, решая для себя вопрос, где больше всего творится беззаконий и безобразий, надумал пойти в квартальные надзиратели, сестры на коленях умоляли его не позорить семью и отказаться от неприличного намерения. И бесстрашный Жано не осмелился бросить столь дерзкий вызов общему мнению — поступил в должность надворного судьи, тоже, конечно, незавидную для гвардейского офицера и внука адмирала, но все же не столь одиозную и презренную, как должность квартального.
Пущин рассказывал, что, увидав его на балу, старик князь Юсупов воскликнул:
— Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное…
