В 1820 году обличительные стихи Пушкина вызвали гнев властей. Милорадовичу было предписано арестовать Пушкина и взять его бумаги. Но граф предпочел поступить деликатней — он вызвал поэта к себе и потребовал объяснений. Пушкин заявил, что бумаги свои сжег, но предложил тут же по памяти написать все, что разошлось в публике. Исписал целую тетрадь. Милорадович, читая ее, очень смеялся и в ответ на смелый поступок поэта сделал благородный жест: от имени царя объявил ему прощение. Царь, однако, не одобрил такой снисходительности. Он-то не прочь был упрятать Пушкина в Соловецкий монастырь или услать в Сибирь. Только благодаря заступничеству влиятельных друзей поэта дело окончилось ссылкой на юг России…
Олицетворением мрачной эпохи в истории Петербурга, которая наступила после 14 декабря, был генерал-губернатор П. К. Эссен, управлявший городом в 30-х годах. Служившие под его началом солдаты сложили поговорку: «Эссен — умом тесен». В самом деле, граф не отличался сообразительностью; не обладал он и административными талантами.
«Этот человек, — писал об Эссене лицейский товарищ Пушкина дельный чиновник М. А. Корф, — без знания, без энергии, почти без смысла, упрямый лишь по внушениям, состоял неограниченно в руках своего, привезенного им с собою из Оренбурга, правителя канцелярии Оводова, человека не без ума и не без образования, но холодного мошенника, у которого все было на откупу и которого дурная слава гремела по целому Петербургу. Эссен лично ничего не делал, не от недостатка усердия, а за совершенным неумением, даже не читал никаких бумаг, а если и читал, то ничего в них не понимал.
Бывало, просматривая бумаги, Эссен спрашивал у Оводова:
— Это кто ко мне пишет?
— Это вы пишете.
— А, это я пишу… О чем?
И, получив ответ, подмахивал бумаги…»
Еще с екатерининских времен в Петербурге помимо государственных органов управления городом существовали выборные — Общая и Шестигласная думы. Их избирали все свободные сословия, «городовые обыватели», имеющие доход не менее 100 рублей в год и не моложе 21 года, — по одному депутату, «гласному», от каждой части города. Три купеческие гильдии — по одному гласному от каждой гильдии. Ремесленники — по одному гласному от каждого цеха. Иностранные купцы — по одному гласному от каждой национальности. «Именитые граждане», то есть лица, обладающие большим капиталом, а также ученые и художники (архитекторы, живописцы, скульпторы, музыканты, имеющие аттестат) тоже обладали правом посылать своих гласных в Думу. Этим же правом пользовались и «посадские», то есть мещане.
Общая дума из своего состава избирала Шестигласную — по одному представителю от каждой группы населения.
Председателем ее, как и Общей думы, был городской голова.
Шестигласная дума действовала постоянно и должна была собираться не реже раза в неделю, между тем как Общая дума собиралась лишь несколько раз в год. Из обширного и сложного городского хозяйства Дума ведала немногим: перевозами, рынками, постоялыми дворами, общественными скверами, некоторыми зданиями. Она выдавала торговые патенты, переводила купцов из гильдии в гильдию, контролировала цены на съестные припасы и наем лавок, отводила места под застройку на городских землях.
При помощи особой торговой полиции Дума наблюдала за торговлей. Эта полиция должна была следить за мерами и весом, препятствовать торговцам обманывать покупателей. Например, следить за булочниками, чтобы не продавали хлеб сырой и маловесный, «чтобы лучший белый хлеб за восемь копеек весил один фунт и шесть лотов[6], черный за одиннадцать копеек — один фунт и двенадцать лотов, ржаной за пять копеек один фунт и восемь лотов». Но и здесь полиция оставалась верна себе. Современники утверждали: «Частные, квартальные получают свою плату за то, чтоб
В жизни Петербурга Дума играла незначительную роль. Она не имела реальной власти и во всем зависела от высшего городского и губернского начальства. А высшее начальство с нею не больно-то церемонилось. Поэтому звание гласного Думы никого не привлекало. Наоборот, гласные манкировали своими обязанностями, не желали посещать заседаний, и думский секретарь нередко посылал им дела на подпись на квартиру. Думская канцелярия во многом напоминала пресловутую канцелярию Управы благочиния. По словам одного ревизора, петербургская Дума являла собою «образец медлительности, упущений, запутанности, беспорядка и злоупотреблений».
Некогда в юношеском стихотворении «Лицинию», переведенном якобы с латинского, а на самом деле сочиненном им самим, Пушкин восклицал:
