Миновала вторая неделя. Искра уже достаточно освоилась на стройке. Каждый вечер после ужина, она теперь выступала перед рабочими, рассказывая о том, как им бороться за свои права. В первые дни люди приходили по трое-четверо, но вскоре ее слушало уже несколько десятков человек. Пусть у Искры и не особо хорошо получалось говорить, но рабочие успели хорошо узнать ее, да и девушка говорила от сердца, а потому слушали ее речи даже тогда, когда революционерку заносило в какие-то неясные даже для нее самой экономические дебри.
Лишь иногда Искра отвлекалась от своей агитационной работы и проводила вечер за отдыхом. Тогда они с Кипятковым шли гулять в раскинувшийся за деревней лес. Матрос рассказывал ей про свою службу на Каспии, про бунты на кораблях и странных созданий с человеческими лицами поднимающихся из глубин моря, об огнепоклонниках Апшерона и гидропланах морских разбойников, что взлетают с пиратских кораблей, высматривая добычу на бескрайней глади моря.
Сегодня, однако, Кипятков вместе с Поджигайло отбыли на катере в Трудоград по своим революционным делам, а потому в это воскресенье девушка отправилась в лес в одиночестве, все глубже уходя в чащу, но стараясь по мере сил держаться порядком заросшей просеки. За двадцать лет жизни Искра лишь пару раз бывала вне стен Трудограда, а потому сейчас она с особым наслаждением шла по весеннему, одуряющее пахнущему лесу.
Искра сама не поняла, как она смогла заблудиться. Просто в один момент, она заметила, что просеки вокруг уже нет, как нет и шума реки за деревьями. Покричав и не услышав ответа, Искра, вспотев не смотря на холодный весенний воздух, заозиралась вокруг, стараясь найти свои следы. Следов не было.
Солнце уже село и в лесу окончательно захолодало, когда она почувствовала на себе взгляд. Сперва она не поняла, кому он может принадлежать, но затем, вздрогнув, шагнула к обломанной осине. На ее обожженном кислотными дождями стволе чья-то рука вырезала высокий мужской лоб и строгие стариковские глаза. Носа не было: все лицо вдруг перетекало во множество глубоких пастей раскрытых на все стороны света. Некоторые рты были смазаны жиром, другие забиты рыбьей требухой, ну а третьи чернели чем-то до одури напоминающим спекшуюся кровь. Ниже ртов шел похабной резьбы узор, изображающим людей и странные рыбоподобные фигуры.
– Зря вы сюда строить пришли. Здесь живым места нет.
Услышав хриплый голос за спиной, Искра, взвизгнув от страха, развернулась на каблуках, выхватывая с пояса нож.
Между деревьев стоял седой дед в линялой, латаной телогрейке. На его груди, ниже клочковатой, желтой от махорки бороды, висел здоровенный, сколоченный из двух досок крест крашеный краской-серебрянкой.
– Плохое здесь место… – продолжил дед глядя на девушку блеклыми голубыми глазами. – Пропадете тут все…
Старик, кажется, даже не обращал внимания на пальцы девушки, до белизны стиснутые на ноже. Поставив на мох лукошко полное поганок и мухоморов, он, пьяно пошатываясь, снял с пояса топор и шагнул в ее сторону. Лезвие поднялось к чернеющему небу и опустилось с тошнотворным хрустом. Несколькими ударами дед раскрошил вырезанное на дереве лицо, после чего смачно плюнул в остатки раскрытых пастей и, высоко подняв крест, довольно что-то зашептал. Убрав топор, он махнул девушке рукой, поманив заблудившуюся в чащу леса.
V
– Плохое тут место. Чертово. Ты мне поверь, старец Фофан тебе врать не будет. Люди тут испокон века с духами речными дела срамные творили, да девок в жертву им несли. Вон видишь камни? Все что от монастыря осталось, – старик тыкнул кривым пальцем в темные валуны у тропы и перекрестился. – При царях его ставили и только для того, чтоб нечистую силу, что в этой реке жила унять, да куда уж там.
Дед кивнул на черное зеркало реки, открывшееся за деревьями.
– Знаешь сколько тут рыбы было? Руками ловить можно было! А ягода? Какие малинники вдоль реки росли! Такой малины и в небесном граде Иерусалиме не найдется, вот те крест. Да только люди сюда никогда не ходили, потому что тот, кто сюда придет на белом свете не задержится, – старец покачал головой, в который раз прикладываясь к мутной бутыли в которой явно плавали куски каких-то грибов. – Когда последний царь еще жил, что ни ночь ведьмы на чертях над лесом летали, а в реке русалки с водяными грех срамной творили и ни святые знамения, ни молитвы, ничего не помогало. Приезжали из самого Петербурга крепкие верой священники, ночами молились на реке, да только выходили к ним русалки из вод, целовали в уста губами червивыми и уводили за собой в реку. До сих пор дно от крестов здесь медно.
– Страсти то какие, – Искра уже попривыкшая к деду, не могла скрыть улыбки. – Плохо ваша церковь я гляжу клиентуру свою окормляла. И чтож, так и не нашли управы на чудищ речных?