Червячки эти тонкие и длинные, что бабий волос. Свет не любят и плавают себе у самого дна. Но не смотри, что они черви, юркие мокрецы жуть какие – как кто поплавать в реке решится, особенно ближе к вечеру, когда солнце уходит, так они тут же плывут к человеку, лезут в нос, рот, а оттуда в голову уже ползут. А как такое случиться, считай и пропал человек. Погрустнеет, забудет все радости: жену или мужа, детей, да что там детей, даже про заветы Ильича и про водку студеную забудет, честное слово, и начнет его с той поры к реке манить. И только одного ему будет хотеться снова: войти в холодную воду и не выходить больше из нее. Так и будет каждый день ходить человек на реку, пока и не сгинет вовсе. И уже не вернется он. По крайней мере, таким как был.
Червь в человеке мозгами сначала питается, на них жиреет быстро и начинает деток плодить, а деток тех тысячи и все они в мышцы лезут и через то тело как кукла становится и силу обретает такую, что ударом может каску вместе с головой расплющить. Так колония отныне и живет в реке внутри оболочки от человека. Черви под кожей вещества выделяют особые, тело даже разлагаться перестает и служит им долго, десятками лет.
Днем мокрецы на дне реки прячутся, дремлют под корягами, или охотятся: ложатся на дно и влекут дурную рыбеху трупным видом, а как подплывет, хватают ее, да гложут. Суставы в руках выворачиваются, и руки уже на червях держатся, гибкими становятся, как щупалы какие. Могут и пловца утащить, или лодку перевернуть, а дальше уж как повезет, либо сожрут, либо поцелуют в губы да напустят внутрь червей и мир еще одним мокрецом прибавиться. Убить их сложно, но солнца не любят, да и огня тоже – сухость их убивает, а самое страшное для них мороз – очень в них воды много. Поэтому на зиму мокрецы в ил донный зарываются и зимуют.
Девушка слушала матроса боясь перебить, но наконец, не выдержала и тихо спросила:
– Это, что, правда?
– А шут его знает. Так речники мне рассказывали. Может и врали, только очень уж байки их похожи на то, что здесь твориться.
– А тебя они почему не нашли ночью?
– У них же глаза рыбы выедают… Они не сами видят, а через стрекоз и птиц, да рыб червем зараженных. Так что, все, что под открытым небом творится им известно. А вот в глубине домов шанс спрятаться еще бывает, – матрос вдруг положил тяжелую руку Искре на плечо. – Ладно, мокрецы это или нет, а ты не боись, сегодня подмога придет с огнеметами, и мы им такое ад устроим, что Сатана обзавидуется.
Люди напрасно толпились на причале: вечером обещанное подкрепление так и не пришло, зато уже ночью твари появлялись еще несколько раз, царапаясь в забаррикадированные двери бараков. У рабочих начинали сдавать нервы. Перед рассветом, в очередной раз услышав шлепки босых ног за дверью, Лешка Полпечени не выдержал и, схватив топор, кинулся к выходу крича что-то бессвязное. Его перехватили, навалились и, выкрутив руки, долго держали, пока тот не пришел в себя. К утру все успокоилось, и люди снова принялись за работу, утешая себя тем, что к вечеру из города уж точно подкрепление.
Помощь из Трудограда не пришла ни тем вечером, ни следующим. А вскоре в поселок явился старец Фофан и проводил их к бронекатеру, выброшенному на берег километрах в пяти от их поселка. Лежащий на песке, он слепо смотрел на рабочих окнами рубки с выбитыми из них бронестеклами. Внутри не было никого, только размазанная по всем отсекам кровь и множество гильз на полу.
– Умрете вы здесь все, – печально бросил на прощание старец Фофан, уходя обратно в лес.
VIII
Бараки строителей охватила паника. Люди спешно собирали немногие пожитки, чтобы бежать прочь от проклятой реки. Много спорили. Кто-то хотел бежать по одному, кто-то уходить группками, кто-то призывал идти одной ватагой.
Первым человеком, покинувшим лагерь в тот день, стал Поджигайло. Бледный, перепуганный, он обматерил попытавшуюся удержать его Искру и, сказав, что в гробу он видел такие партзадания быстро ушел в сторону леса, охраняемый группой рабочих, пугливо держащих в руках все имевшееся в бараках оружие. Назвал он свои действия просто: организацией эвакуации трудового состава.
Вслед за первой группой ушедших рабочих потянулись и все остальные. Искра наблюдала за этим в полной прострации, смотря то на брошенный, недостроенный мост, то на фигуры строителей выносящих из бараков свои немногочисленные пожитки. Все, что они делали эти недели, оказалось бесполезным: мост растащит река, а они сами вновь вернутся в холодный Трудоград и будут читать скорые новости про падение Краснознаменного.
Искра сама не поняла, как приняла это решение. Взяв молоток, она поднялась на крыльцо барака и со всей мочи забила в рельс, созывая уходящий народ. Дождавшись внимания, девушка прошла в центр двора. Ее обступили строители. Повисла тяжелая, мрачная тишина.