Со смертью отца Питера во мне как будто что-то сломалось. Я чувствовала себя одинокой песчинкой в бескрайней пустыне, маленькой и беззащитной.
Тело священника было обезображено, его хоронили в закрытом гробу, я даже не смогла взглянуть на него в последний раз.
После возвращения в Гастингс я, закрывшись в своей комнате, погрузилась в глубочайшую депрессию. Я лежала в постели и тупо смотрела в потолок, не желая есть, пить или говорить с кем-либо из детей и персонала.
В этом мире было много людей, с которыми мне приходилось общаться, но тех, кто был мне по-настоящему близок, были единицы. Отец Питер был мне не просто дорог, этот человек был мне другом, братом, отцом, наставником, помощником... Казалось, что мудрость, которую другие постигают годами, он впитал с молоком матери.
Я помню, как самые запущенные дети, попадавшие ко мне в приют с улицы, после нескольких бесед с ним преображались, исправляли свое поведение, стремились стать лучше. Как будто он чудесным образом вытягивал из других все зло, подлость, мерзость, все те плохие качества, которые делают душу черной и заставляют медленно опускаться на самое дно существования.
Я помню, как он утешал меня в минуты отчаяния, как вселял уверенность в завтрашнем дне, заставлял поверить в то, что все плохое уйдет, а на его место обязательно придет радость и благоденствие.
Мой внутренний стержень сломался, сидя на кровати, я смотрела в одну точку, методично раскачиваясь из стороны в сторону, не желая выходить из комнаты и каким-либо образом контактировать с внешним миром.
Никто из персонала не тревожил меня, зная мое отношение к покойному и то, какую важную роль он играл в моей жизни.
Однажды ночью я проснулась от тихого шепота, раздававшегося совсем рядом
— Пани Лиза, проснитесь, пожалуйста… Ну, пожалуйста, вставайте, пани Лиза, — голос дрожал, и я, еще находясь в полудреме, услышала редкие всхлипы.
С трудом разлепив глаза, я увидела маленькую Алисию, стоящую возле моей кровати.
— Детка, что ты здесь делаешь? Ночь на дворе, разве тебе не положено спать в своей кроватке?
— Пани Лиза, не бросайте меня здесь одну... Пани Лиза, только не умирайте, хоть вы не умирайте, — девочка разрыдалась.
Сон моментально прошел, в мозгу лихорадочно заработали извилины, пытаясь понять, с чего ребенок сделал такие выводы. Я посадила Алисию рядом на кровать, прижала к себе и стала потихоньку успокаивать.
— Алисия, с чего ты взяла, что я умру? Откуда такие мысли? Я просто немного приболела, вот и решила отлежаться в кровати.
— Мама тоже так болела, когда папу убили. А потом она привезла меня к отцу Питеру и через несколько дней не проснулась, — девочка уже рыдала взахлеб, сжимая в маленьких ладошках ткань моей ночной сорочки. — Как же я здесь без вас, не бросайте меня, пани Лиза, — редкие всхлипы переросли в судорожное рыдание, у девочки началась истерика, которую можно было остановить, только дав ребенку выплакаться.
А я, прижимая к себе маленькое подрагивающее тельце, почувствовала себя предательницей. Замкнувшись в своем горе, я не подумала про своих детей, не подумала про окружающих людей, ставших для меня настоящей семьей. Пока я упивалась своими страданиями, я не видела, что люди вокруг тоже скорбят и горюют, но только я раскисла, словно кисейная барышня.
Я прекрасно знала, что приютов, подобных моему, единицы. В большинстве случаев дети там просто не голодные и как-то одетые. А ведь только благодаря тому, что здесь работали люди, для которых забота об этих детях была не просто обязанностью, а смыслом жизни, воспитанники получали не только еду и одежду, а настоящую любовь и заботу.
Разве хотел бы отец Питер, который так много сделал для нас, который нас поддерживал, помогал, делил с нами радости и печали, чтобы я вела себя подобным образом, разве одобрил бы он мое уныние и депрессию? Только сейчас я поняла, как была неправа, как виновата перед людьми, которые меня окружают, как виновата перед своими детьми.
Алисия никуда не ушла этой ночью. Обессиленная сильнейшим стрессом девочка заснула в моей кровати, так и не выпустив краешек моей ночнушки из своих рук.
Утром мы с Алисией вышли в столовую на завтрак. Каждой клеткой своего тела я чувствовала облегчение, которым буквально дышали дети.
— Миссис Коул, с выздоровлением...
— Миссис Коул, как хорошо, что вам уже лучше
— Миссис Коул... Миссис Коул... Миссис Коул...
Почти каждый ребенок подошел ко мне и сказал несколько слов. Малыши лезли ко мне с обнимашками, старшие рассказывали новости, кураторы докладывали про жизнь каждой группы.
А от мистера Смита я получила знатную взбучку. Все эти дни ко мне в комнату заходила только сестра Марта, которая никакими увещеваниями не могла расшевелить мою депрессивную тушку. Но что не удалось взрослому, то удалось маленькой девочке, испугавшейся в очередной раз за свою коротенькую жизнь остаться без человека, которому можно доверять и которому она будет небезразлична.
* * *
