– Я хочу кукурузных хлопьев!
– Мы купим кукурузные хлопья, – сказала Вирджиния, и Кара достала листок бумаги и карандаш и добавила их в список, где уже фигурировали жесткие щетки для кастрюль, арахисовое масло и сахарная пудра, каминные спички, жевательный мармелад, сыр и хозяйственное мыло. Никогда в жизни Вирджинии не приходилось делать столько покупок.
Она отослала детей поиграть, а сама вымыла посуду после завтрака и поднялась к ним в комнату убрать кровати. В детской повсюду валялась одежда. Вирджиния привыкла, что у детей всегда чисто и прибрано, – только сейчас она поняла, что няня ходила за ними по пятам, подбирая и возвращая на место все, что они разбрасывали. Она собрала одежду, не разбираясь, грязная она или чистая, вытащила носок, застрявший в ящике комода, решила не обращать внимания на бумажный пакетик с парой слипшихся карамелек на дне.
Внезапно ей на глаза попалась большая кожаная папка для фотографий. Она принадлежала Каре, и няня положила ее в чемодан – неизвестно, с какой целью. С одной стороны Кара наклеила множество маленьких фотографий, большинство из которых сделала сама – пускай неумело, но с любовью. Там был фасад их дома, слегка искаженный; собаки, работники с фермы на фоне трактора; вид Кирктона с воздуха и несколько почтовых открыток. С другой стороны располагался портрет Энтони, сделанный в фотоателье: из-за яркого студийного освещения его волосы получились совсем светлыми, тень подчеркнула решительно выпяченную квадратную нижнюю челюсть. На портрете он казался мужчиной волевым и сильным, но Вирджиния помнила эти прищуренные глаза и слабый, женственный рот. Ее взгляд скользнул по полосатому воротничку рубашки от «Тернбулл энд Эссер», итальянскому шелковому галстуку с неброским рисунком, и она сразу подумала о том, как много для Энтони значила одежда – равно как и его машина, мебель в доме и образ жизни в целом. Вирджиния всегда считала их обстоятельствами вторичными, зависящими от характера человека. У Энтони все было наоборот: он уделял огромное внимание деталям, словно понимая, что без них его элегантный образ рассыплется в прах и все поймут, что за никчемный человек перед ними на самом деле.
С кипой детской одежды в руках она спустилась и выстирала вещи в крошечной раковине. Когда она вынесла их на улицу, чтобы развесить на узловатой веревке между столбов, то увидела Николаса, который в одиночестве играл со своим красным трактором, нагрузив в него камешки и пучки травы. Он нарядился в новый темно-синий свитер, и его лицо раскраснелось от жары, но Вирджиния знала, что не стоит и заикаться о том, чтобы отправить сына переодеться.
– Во что ты играешь?
– Да так, ни во что.
– Трава у тебя вместо соломы?
– Вроде того.
Вирджиния закрепила прищепками последнюю пару брюк.
– А где Кара?
– В доме.
– Наверное, читает, – сказала Вирджиния и пошла поискать дочь.
Но Кара не читала: она сидела в комнате в башне, у самого окна, рассеянно глядя на простиравшееся за полями море. Когда Вирджиния появилась в дверях, Кара медленно повернула голову и удивленно посмотрела на мать, словно не сразу узнав ее.
– Кара?
Взгляд из-за стекол очков вновь стал осознанным. Дочь заулыбалась:
– Привет! Нам пора ехать?
– Поедем, когда соберешься. – Она присела рядом с Карой. – Что ты делаешь? Размышляешь или просто любуешься видом?
– И то и другое.
– И о чем же ты думала?
– Я думала, сколько еще мы здесь побудем.
– Ну, наверное, около месяца. Я сняла коттедж ровно на месяц.
– А потом поедем назад в Шотландию? Нам надо будет вернуться в Кирктон?
– Да, надо будет вернуться. Хотя бы потому, что там ваша школа. – Она немного подождала. – Ты не хочешь ехать назад?
– А няня поедет с нами?
– Не думаю.
– Будет очень странно оказаться в Кирктоне без папы и без няни, да? Дом слишком большой для нас троих. Этот коттедж – совсем другое дело, он как раз нужного размера.
– А я боялась, что он вам не понравится.
– Мне он очень нравится! И эта комната тоже. Никогда не видела таких – чтобы в середине была лестница и окна во всю стену. – Мысли о привидениях Кару явно не беспокоили. – Кстати, почему здесь совсем нет мебели?
– Думаю, эта комната предназначалась под студию, рабочий кабинет. Здесь жил один человек, примерно пятьдесят лет назад. Он писал книги и был очень известным.
– А как он выглядел?
– Не знаю. Наверное, у него была борода, и он, скорее всего, одевался довольно небрежно, забывал пришпиливать носки к подвязкам и застегивал пиджак не на ту пуговицу. Писатели часто бывают ужасно рассеянными.
– Как его звали?
– Обри Крейн.
– Наверняка он был очень славный, – сказала Кара, – если устроил для себя такую красивую комнату. Здесь можно сидеть сколько угодно и просто смотреть, что происходит вокруг.
