Он поднялся и, не оглядываясь, пошел прочь вдоль берега, оставив юношу на попечение спасителей.
Рыбацкая лодка, выудившая Саво из воды, принадлежала клану Васу, хозяевам «Великолепной вазы». Госпожа-хозяйка Васу – хотя за глаза многие до сих пор называли ее вдовой Васу – была искушенной деловой женщиной, за тридцать с хвостиком лет прошедшая путь от одной-единственной таверны в захудалом городке Дзуди до настоящей империи ресторанов, игровых домов и гостиниц, охватившей все Острова. Дополнительную изюминку ей придавали слухи о том, что она была подругой и сторонницей будущего императора Рагина еще в молодости, когда никто и помыслить не мог о его восхождении к власти. Вдова не подтверждала эти слухи, лишь загадочно улыбалась и предлагала любопытствующим хорошенько расслабиться и заказать еще вина.
Посреди зимы, когда спасли Саво, дела в «Великолепной вазе» шли особенно хорошо. Во втором и третьем месяце нового года в Пане проводилась Великая экзаменация, и студенты со всего Дара собирались в Гинпене, чтобы посетить уроки знаменитых пана мэджи и повысить таким образом свои шансы на успех. Занятия непременно сопровождались застольями и чайными церемониями с декламацией стихов.
Заправлял рестораном Тесон Васу, один из сыновей вдовы Васу. Он сжалился над потерпевшим кораблекрушение юношей, которого привели к нему рыбаки, и разрешил тому остаться в «Великолепной вазе». Поправившись, Кинри рассказал, что он сирота с острова Дасу, сбежавший на Большой остров. Наличие официального паспорта позволило Тесону нанять «Кинри» помощником официанта, уборщиком посуды и мальчиком на побегушках в одном лице, вознаградив его комнатой для проживания и небольшим жалованьем.
Юноша никому не рассказывал правду о своем происхождении. Лишь по ночам, когда все ложились спать, он гладил черепаховый панцирь, который всегда носил за пазухой, и плакал, вспоминая мать. Саво переживал за нее. Все пятеро его отцов погибли на поле боя еще молодыми, но даже при жизни не уделяли ему должного внимания – вероятно, потому что Гозтан так и не выдала, от кого из них зачала сына. Мать была ему единственным настоящим родителем, самым близким на свете человеком.
На черепаховом панцире была выгравирована карта Дара с особой отметиной на берегу острова Дасу (возможно, означавшей место, где и поймали черепаху, которой некогда принадлежал этот панцирь). Гравировка была выполнена традиционным методом льуку, но вместо кактусового сока – кактусы в Дара не росли – использовались едкие выделения скорпиона. Юноша знал, что карта – послание матери, напоминающее о том, что, где бы он ни был в Дара, Укьу-Тааса остается его домом.
На брюшной пластине были изображены пять человек: мужчина, женщина, двое юношей и грудной младенец, завернутый в пеленку с изображением котенка. Все они были одеты не в шкуры, как льуку, а в традиционную одежду Дара – откровенный намек на приверженность Гозтан политике мирного сосуществования. Саво полагал, что взрослый мужчина – его отец, личность которого мать так и не подтвердила. Двое молодых парней – наро, личные телохранители семьи. Ребенком, очевидно, был он сам. А сильной и уверенной женщиной – его мать, Гозтан Рьото. В руке она держала боевой цеп, с рукояти которого свисала рыба. Гозтан любила водить сына на охоту и рыбалку; у нее прекрасно получалось глушить рыбу на мелководье ударами палицы и выуживать ее из воды голыми руками.
Он погладил лицо женщины. На глазах выступили слезы, в сердце рождались вопросы, на которых не было ответа.
«Что мама имела в виду, говоря, что я послужу Укьу-Тааса за его пределами»?
Кинри – теперь он был известен под этим именем – спешил по улицам Гинпена. Хотя он прожил в городе уже четыре месяца, все вокруг до сих пор казалось ему незнакомым и удивительным. Юноша на ходу разглядывал прохожих. Большинство населения столицы составляли хаанцы, но было и много выходцев из других уголков Дара. Люди приезжали сюда, чтобы учиться наукам и ремеслам. Кинри подозревал, что громадный город, многократно превосходивший Крифи площадью и численностью населения, никогда не перестанет его удивлять.
Он свернул на широкий центральный проспект, который вел к главному городскому рынку, расположенному сразу за Великим храмом Луто. Перед храмом раскинулась большая площадь, где выступали уличные артисты и торговали всякими диковинками. У Кинри было важное задание, но он все равно не удержался, чтобы не поглазеть на чудеса.
Двое акробатов жонглировали пивными фляжками, балансируя на бамбуковых шестах, высоко поднятых третьим их товарищем. Своими жестами они обыгрывали логограмму ано «смех».
Женщина в традиционном хаанском платье-коконе заставляла детей пищать от восторга, раздавая им маленькие банки Огэ, слабо заряженные шелкокрапинной силой, и предлагала потрогать генератор, отчего волосы на головах становились дыбом.
