Мати благодарно посмотрела на юного Пимиэ, отдавшего единственный голос за «Великолепную вазу», и мальчик с воодушевляющей улыбкой кивнул ей в ответ.
Зрители аплодировали решению судей. Модзо Му гордо, как победивший в сражении генерал, вернулась на кухню. Мати, напротив, тихо спустилась со сцены, пряча лицо от зрителей. Многие решили, что бедняжка, стыдясь результата, решила побыть одна, чтобы собраться с силами, и жалели ее.
Лодан обняла Мати, и они о чем-то зашептались. Затем Лодан хлопнула ее по спине. Мати вскарабкалась в первый крытый фургон, где прятались Кинри и Одуванчик. Они неловко умолкли, не зная, как утешить повариху.
К их удивлению, Мати вовсе не выглядела побежденной. Казалось, с ее плеч упал тяжкий груз.
– Если будем и дальше делать по-моему, нас разнесут в пух и прах. Давайте теперь попробуем по-вашему, – заявила она.
– Уверена? – спросил Кинри, не желая уязвить гордость собеседницы.
Мати решительно кивнула:
– Порой нужно придерживаться того, что хорошо знаешь, а порой – отринуть все и начать заново. Если при помощи моего метода победу не завоевать, придется научиться чему-то новому.
Танванаки смотрела на коленопреклоненного Ноду Ми.
– Ты уверен?
– Абсолютно. – Нода Ми коснулся лбом земли. – Через два месяца, еще до нового урожая, на Дасу закончатся запасы продовольствия. Деревни снабжались за счет запасов из Дайе.
– Можешь идти, – сказала пэкьу.
– Благодарю, вотан. – Министр не сразу поднял голову, прежде чем встать.
Не разгибаясь, он отошел от Танванаки, пока не оказался у выхода из Большого шатра. И только тогда он развернулся и скрылся снаружи.
Этнические чистки фактически парализовали местный чиновничий аппарат. К настоящему моменту министры Укьу-Тааса, набранные из числа коренных жителей, превратились по сути в глашатаев, лишь объявляющих о новых невзгодах, обрушившихся на их землю, но не способных ничего с этим поделать.
Танванаки повернулась к оставшимся в шатре танам: Кутанрово Аге, которая сидела с равнодушным видом, Гозтан Рьото, по лицу которой вообще ничего нельзя было понять, и Воку Фирне, выглядевшему весьма озабоченно.
– Если немедленно урезать пайки, – произнес Воку Фирна, – то до урожая вполне можем и протянуть.
– Если урежем, местные сразу поймут, что еды не хватает, – возразила Гозтан. – Когда выбор стоит между голодной смертью и восстанием, люди обязательно предпочтут восстание. Никакие угрозы и карательные меры их не остановят.
– Зачем вы сожгли зернохранилища в Дайе? – спросила Танванаки у Кутанрово.
Неделю назад карательные отряды Кутанрово вошли в Дайе, крупнейший город Дасу, где уничтожили храмы, святилища и старый дворец, некогда приютивший Куни Гару. Чтобы поддержать разрушительный дух, Кутанрово выдала солдатам-льуку тольусу (для местных тольуса была под запретом). В последнее время она злоупотребляла этим, оправдываясь, что очищение от скверны дара – это праздник и солдатам нужно быть ближе к богам.
Но Дайе давно уже нельзя было назвать процветающим городом, и на разгром храмов и скромного дворца не ушло много времени. Один разочарованный наро, накачавшись тольусой, предложил отправиться на городские кладбища и продолжить бесчинства там.
Услышав это, солдаты из числа местных воспротивились. Одно дело жечь и крушить дворцы и храмы: простой люд не испытывал большой любви к разодетым в шелка вельможам и слащавым жрецам. Кроме того, эти грехи, если что, можно было замолить, чем и занимались по ночам солдаты дара, втайне сохранившие миниатюрные фигурки богов. Но осквернение могил простых граждан, нарушение покоя мертвых, поругание тел предков – это для местных последователей Кутанрово было уже чересчур.
Именно поэтому она и приказала им переломать надгробия, раскопать тела своих родных и побросать кости в выгребные ямы. Когда подчиненные отказались, тан выборочно казнила нескольких, чтобы принудить остальных повиноваться. Это привело к бунту, который был жестоко подавлен. В результате оставшиеся мятежники отступили к зернохранилищам, угрожая уничтожить запасы продовольствия, если Кутанрово не сдастся. Она в ответ лишь посмеялась и сама сожгла склады, а с ними – и остатки повстанцев.
– Чтобы другим неповадно было, – ответила Кутанрово.
– Неповадно что именно? – не отступала Танванаки.
– Думать, будто у них есть выбор. Все должны знать, что покорность перед льуку – высшая мера добродетели, – страстно, без всякого почтения к правительнице, заявила Кутанрово, словно бы выступала перед большой аудиторией.
Теперь, куда бы ни отправилась Кутанрово, ее повсюду встречали как живое воплощение самого пэкьу Тенрьо. Наро и кулеки возносили хвалу за то, что благодаря ей льуку вновь почувствовали себя сильными, а местные, желая продемонстрировать лояльность, наперебой выражали свою любовь к этой страшной богине в обличье смертной. В честь Кутанрово возводили святилища, называли детей, а врагов обвиняли в том, что они оскверняют саму ауру тана.
