Под портретом восковыми логограммами было выписано стихотворение. Логограммы не были каллиграфически идеальными, но явно вырезаны опытной рукой и аккуратно покрашены.
Сердце Кинри прониклось тоской этих меланхоличных, но чувственных слов.
Рядом с портретом на полке лежали маленькие черепашьи панцири. Кинри поднял их и обнаружил на грудных пластинах искусственную гравировку.
Взглянув поближе, он вздрогнул, словно пораженный молнией: там тоже был изображен трехногий кувшин-куникин.
Но гравировка была выполнена не ножом или стамеской. Она мягко, как будто естественным образом проникала в кость. Кинри не сомневался, что это техника льуку. Дома он видел достаточно таких картинок, сделанных при помощи крови скорпиона или сока кактуса.
Это означало, что и рисунок означает вовсе не куникин, а гаринафина.
Мысли снова бешено закрутились в голове. Как черепашьи панцири со знаком гаринафина попали к сотруднику тайной имперской лаборатории Дара? Почему здесь находится чайный набор с тем же знаком? Слишком много необъяснимых совпадений, слишком много странностей, чтобы уложить все в голове.
«Это явно что-то значит, но вот что именно?»
– Нашли! – разнесся по библиотеке громкий возглас Моты.
Кинри выскочил из ниши и поспешил в угол, где вели поиски Мота и Одуванчик. Остальные уже собрались там.
– Вот официальный протокол допроса маршала Гин Мадзоти, – сообщил Мота, – а также связанные с этим судебные петиции и протоколы прений в адвокатской коллегии.
Кинри взглянул на сандаловые ящики со свитками, охраняющие содержимое от моли и книжных червей. Свитки были запечатаны сургучом с простой печатью: круглым цветком с густыми тонкими лепестками, похожими на скопление клинков. Мота потянулся пальцем к печати, чтобы сорвать ее.
– Стой! – воскликнула Арона, схватив его за руку и посмотрев в глаза. – Пусть лучше она вскроет. – Актриса указала на Одуванчика.
– Я?! – Девушка побледнела, изумленно уставившись на Арону.
Однако та повернулась к Моте:
– Все, что мы натворили до сего момента… неправильно, но оставляет шанс выпутаться, если нас вдруг поймают. Но если ты сломаешь печать, мы уже точно не отвертимся.
– Я должен, – качнул головой Мота. Он не повышал голоса, но в его словах слышалась тихая сила, как у сосны, не сдающейся перед бурей.
Кинри переводил взгляд с одного своего спутника на другого.
– Ничего не понимаю… – Он понятия не имел, чем таким ужасным грозит срыв печати.
– Это печать Трона Одуванчика, – ответила ему Одуванчик дрожащим голосом. – Ею скрепляют документы, предназначенные только для глаз правителя. Срыв печати приравнивается к нападению на монарха, к государственной измене. – Она повернулась к Ароне. – И не важно, кто ты.
