Кинри помотал головой. Он держался подальше от питейных заведений, чтобы в хмелю ненароком не ввязаться в драку или не проболтаться о своем происхождении. Он даже отказывал Одуванчику, которая хотела пройтись по кабакам ради сальных историй, каких не рассказывают в чайных домах.
– Тогда все понятно, – кивнула Арона.
– Что именно?
– Это трехногий кувшин. Такие трапециевидные кувшины были в ходу у аристократов с ранних дней Тиро, но теперь ими пользуются только на церемониях. Некоторые кабаки рисуют их на вывесках, чтобы придать себе немного лоска. Но эта чашка настолько плоха, что наверняка она из какого-то захудалого клоповника. – Арона повернула чашку так, что волнистые линии оказались под трапецией. – Видишь? Трехногие кувшины, также называемые куникинами, были распространены больше других. Но есть и с четырьмя, и с пятью, и даже с шестью ножками…
Кинри облегченно выдохнул. Значит, это всего лишь совпадение. Рисунок куникина просто похож на стилизованное изображение гаринафина.
Поблагодарив актрису, он вернулся в нишу и поставил чашку на место. Объяснение Ароны лишь добавило этому месту таинственности. Если чайный набор попал сюда из простой харчевни или кабака, то это плохо вязалось с остальными инструментами.
Ниша была не похожа на простое книгохранилище. Скорее уж, на жилую комнату среди книг. Она отчасти напоминала Кинри келью бедного студента в общежитии, как описывала ее мастер Надзу Тей. Там комнаты разделялись при помощи ширм на десятки крошечных ниш, где жили выходцы из бедных семейств, приехавшие из разных городов на Провинциальные экзаменации в надежде получить ранг кашима.
«Что это за место? Кто им пользуется?»
Явное несоответствие качества посуды и письменных принадлежностей не выходило у Кинри из головы. Хозяин этого места наверняка любил писать и читать и мог позволить себе самые лучшие инструменты, но при этом спал на простой крестьянской постели и пользовался чайным набором из дешевого кабака. Почему? В поисках подсказок юноша вновь осмотрел шкафы-стены.
На почетном месте посреди самого большого шкафа стояли две мемориальные таблички. Такие можно было встретить на домашних алтарях у любого жителя Дара; они замещали души предков и почтенных владык, перед ними выставляли благовония и пищу. Обе таблички были из грубого дерева, украшенного большими восковыми логограммами и окрашенного в черный цвет. В отличие от творений видных монахов, эти были определенно сделаны в домашних условиях, как и подобает объектам почитания для личного пользования.
На первой табличке значилось: «Дорогие родители Ога и Аки». Фамилии не было, а логограммам не хватало некоторых штрихов. Кинри, еще живя на Дасу, познакомился с этой традицией. Писать имена старших членов семьи полностью считалось неподобающим и неуважительным; опуская отдельные штрихи, дети выражали таким образом свою благодарность и привязанность предкам.
Он вспомнил старого раба своей матери и шепотом помолился за душу усопшего. К сожалению, Кинри почти ничего не знал о его прошлом, о том, как этот человек оказался в Укьу и попал в услужение к пэкьу-вотану и матери. Имя Ога было достаточно распространенным, но Кинри подумал, что с помощью этой таблички его молитва все равно может дойти до нужного Оги.
На второй табличке было написано: «Дорогой учитель Луан».
«Неужели великий Луан Цзиаджи? – Сердце Кинри екнуло от волнения, но сразу же успокоилось. Он укорил себя за чрезмерное воображение. – Насколько это вероятно?»
Предметы, обнаружившиеся на других полках, запутали его еще сильнее. Там лежал отрез потертого шелка с неоднократно повторяющейся надписью «Взвешивай рыбу». В правом столбце логограммы имели идеальные пропорции, чувствовалась рука хорошо обученного каллиграфа. Рядом шел перевод буквами зиндари, выписанными аккуратным, но детским почерком. А вот логограммы слева были неуклюжими копиями правых, с кривыми семантическими корнями и модификаторами, а местами вообще представляли собой пятна воска, как будто автору их просто-напросто надоело писать. Выглядело все это так, словно бы учитель выдал этот шелк ученику для тренировки и отработки правописания.
Также на полке лежала связка жердей, напоминающих шину для руки или ноги. Судя по размеру, детскую.
Рядом – толстенный том с грязными помятыми страницами. Логограммы на обложке гласили: «Гитрэ юту».
Банка заспиртованных гусениц.
Портрет красивой молодой женщины в легком розовом платье со струящимися рукавами. Она стояла на подиуме в виде гигантского листа лотоса, напоминая цветок. Ее лицо со слегка лукавой улыбкой напомнило Кинри Одуванчика. Сердце юноши забилось сильнее, глаза засияли.
Но ему тут же стало не по себе. Что, интересно, портрет женщины, похожей на Одуванчика, делает здесь, в тайном исследовательском центре империи Дара?
«Нет, – решил он, – к Одуванчику этот портрет не имеет никакого отношения. Просто она мне слишком нравится, вот я и воображаю ее повсюду, как глупые поэты, якобы видевшие лица возлюбленных в тени софоры и слышавшие их голоса в шуме дождя».
