– Стоп, стоп! – перебил ее Кинри. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы проверить, верно ли Арона прочла незнакомые древние логограммы, отличные от стандартных мапидэрэ-ксанских, которым его обучала Надзу Тей. – Что значит «То-цзу объявляет Ксади погибшим и восходит на трон»? Такого ведь не было.
– А, ты говоришь об общепринятой версии, – ответила Арона. – Но, как и большинство легенд времен войн Диаспоры, эта существует в разных вариантах. В этом, например, То-цзу становится правительницей после гибели мужа, узурпировав трон у родного сына. Затем она защищает Акэ от вторжения своего сына и наследника Дакана.
– Когда это было написано?
– Я не Види, чтобы на глаз определять даты создания древних манускриптов, – Арона помотала головой, – но полагаю, что несколько сотен лет назад.
– Эта версия не была популярна? Я никогда о ней не слышал.
– Трудно сказать, – промолвила актриса. – Такой сюжетный поворот вряд ли пришелся по нраву моралистам, поэтому сохранилось лишь несколько копий сценария. Но это не означает, что пьесу не любили зрители. Мы с Мотой, например, ставим пьесы, где маршал Гин Мадзоти не предстает изменницей, как в официальных документах, и людям это нравится.
Кинри кивнул. Это напомнило ему о множестве версий подвигов, совершенных богами Укьу.
«Неужели у всех историй есть по нескольку вариантов? Какой же тогда более правдив?»
– Хочешь найти какую-то конкретную пьесу?
– Ага! Я услышала о ней от Лолотики. Девушки из домов индиго с давних пор молятся духу-хранителю Дофино. Но Дофино не выдумка. На самом деле он был учеником Кона Фиджи. Его воспитывали как девочку, но сам он считал себя мужчиной и однажды возглавил восстание проституток, доставив немало неприятностей правителям раннего Тиро. От пьесы о нем остались лишь фрагменты, а я хочу найти полный сценарий.
Решив не мешать Ароне в поисках, Кинри побрел дальше. Он заметил, как в углу напряженно копаются в книгах Мота и Одуванчик. Сделав в их сторону несколько шагов, юноша остановился. Теперь, когда до правды было рукой подать, он вдруг еще сильнее встревожился.
Ему хотелось – нет, было просто необходимо – еще ненадолго отложить момент истины.
Кинри и сам не заметил, как оказался в противоположном углу библиотеки, предельно далеко от отдела исторических документов. Здесь шкафы образовывали своего рода нишу, выполняя функции трех стен, а четвертую оставляя открытой. Ящики стояли свободно и не были плотно набиты книгами.
В этой нише каменный пол устилали теплые овечьи шкуры, лежали тонкая спальная циновка и несколько подушек для сидения, а также стоял небольшой стол. Кинри отметил, что циновка была соткана из растущей на приморских дюнах травы, известной как «кабанья щетина». Грубая материя была ему хорошо знакома. Крестьяне на островах Руи и Дасу и даже мастер Надзу Тей пользовались такой, но в Гинпене Кинри ни разу прежде ее не видел.
У стола были расставлены пюпитры для свитков – бронзовые, костяные, коралловые: либо старинные, либо весьма хорошие современные копии. Письменные принадлежности на столе включали писчий нож с костяной рукоятью, бронзовую жаровню для нагрева воска, несколько брикетов китового воска, ароматизированного маслом орхидеи, десяток кистей из волчьей шерсти в бамбуковом стакане и три нефритовых сосуда для туши. Хотя Кинри не считал себя ценителем изящных письменных принадлежностей, ему было понятно, что это редкие инструменты невероятной красоты.
Ниша, словно безмятежная заводь, успокоила его тревожное сердце. Хорошо было отвлечься на нечто малое, незначительное, не обращать внимания на вопросы, волна за волной накатывающие на основы его бытия.
Среди предметов на столе выделялся чайный набор. В отличие от изящных письменных принадлежностей, фарфоровый чайник и две керамические чашки были грубой работы и предназначались для повседневного использования. На чайнике изображалась сцена в саду с одинаковыми цветами, что, несомненно, облегчало жизнь гончарам, ежедневно вынужденным рисовать сотни таких картинок. У одной бабочки не было дорисовано крыло, как будто мастер слишком торопился, не задумываясь о недочетах.
Кинри перевернул одну чашку. На дне ее обнаружился грубый рисунок трапеции с тремя волнистыми линиями наверху.
Юноша вздрогнул. Примерно так льуку символически изображали гаринафинов на рукоятях оружия или на декоративной вышивке юбок и рубах. Предполагалось, что трапеция – это голова гаринафина, вид сверху, а волнистые линии – его рога и вырывающийся из пасти язык пламени.
«Но как орнамент льуку попал на дно чашки в Дара?»
Схватив чашку, Кинри покинул нишу, снова подошел к Ароне и спросил:
– Знаешь, что это за знак? Что он означает?
Молодая женщина подозрительно взглянула на него и со всех сторон осмотрела чашку, после чего вернула ее обратно.
– Ты что, ни разу в кабаке не был?
