Казалось, то ясное утро – выдумка, его никогда не было. Зато Вивиан очень хорошо помнила темноту – черный холодный бархат. И сон – яркую вспышку в темноте. Ей снился лось в прозрачной озерной воде; огромный, с лопатообразными рогами, он прошел мимо, слегка задев ее голые ноги, и склонился напиться.
Глаза уже начали закрываться, когда она вспомнила чулан, шаги, шприц. Во рту появился ржавый привкус, Вивиан рывком села в постели. Сознание медленно разгоралось, словно лампа, которую не включали очень давно, мысли начали разматываться, прежде стиснутые каменными стенами. Господи, как же хотелось спать! И пить. Она не смогла бы сказать, чего хотела больше. Пожалуй, все же спать; во сне жажда не столь мучительна.
И вот он, стакан. На прикроватном столике. Не термокружка, не алюминиевая фляга-бутылка. Простой стеклянный стакан. И в нем – милый боже! – вода. Руки дрожали, когда она несла его к пересохшим губам, ощутила прохладную сладковатую воду…
Окно задребезжало под очередным порывом ветра. Будто что-то, живущее во тьме, прильнуло к стеклу, скребя по старой раме своим чешуйчатым телом, заглядывая в комнату. «Я вижу тебя, Виви. Иди сюда. У меня для тебя кое-что есть. Кое-что ледяное и твердое. Но имей в виду: Говард мог подмешать что-то в воду, чтобы тебя вновь смыло в темноту колодца и ты не попала ко мне. И я не взял бы тебя быстро и яростно, если хочешь – жестоко, и не заставил бы тебя кричать».
Впервые она заглянула в колодец на похоронах матери – почувствовала сырость каменных стен в тот момент, когда увидела яму, в которую должен был опуститься гроб. Затем, ночью, впервые оказалась внизу. Надо сказать, против она не была. В конце концов, в колодце не было звуков, которые отец издавал на кладбище (его держали под руки, он уже не мог стоять на ногах), потом – дома. Звуков, когда тебе вырывают сердце. В какой-то момент над каменной горловиной появлялась луна и зависала аккурат над головой, заставляя тени исчезнуть, как кроликов – по шляпам.
Стакан выпал из пальцев и покатился по дощатому полу. Комната завращалась. Перегнувшись через край кровати, Вивиан сотрясалась от сухих спазмов. Когда приступ прошел, она откинулась обратно на подушку и прикрыла рукой глаза… Внезапно она поняла, что может свободно двигать руками – наручники исчезли.
На стене чернело что-то массивное, с безжизненной мордой.
– Эй, – позвала она – всего лишь беспомощный шепот.
Если оно ответит мне, то я сойду с ума.
Постепенно глаза стали различать больше. Всего-навсего глупое пыльное чучело головы лося, которое она к тому же уже видела. Интересно, она тоже – охотничий трофей?
Борясь с накатывающими волнами головокружения, Вивиан спустила ноги на пол.
– Что мне делать? – спросила она, не заметив, что ступила в разлитую воду, синие носки с Коржиком теперь насквозь мокрые.
Чучело головы лося глядело на нее пустыми глазами.
Рядом лежало ружье.
Долгую минуту Вивиан смотрела на ружье, потом взяла его и вышла из комнаты.
Жажда крови – единственное, что способно выгнать волка в непогоду. Волка и убийцу.
Лишь с третьей попытки Вивиан удалось переломить стволы. В каждом – по патрону. При виде патронов страх, точно опасная бритва, полоснул по животу. Стволы со щелчком встали на место. Она хотела повесить ружье на плечо, но для ее пяти футов и четырех дюймов оно было слишком длинным.
Будто предчувствуя новую жертву, ветер бросился на входные двери, так что ее обдало шипящим сквозняком. К диссонансным нотам добавились голоса, напоминающие волчьи. Волчьи – потому что ничего человеческого в них не осталось. Ничего, кроме ее имени.
Вивианвивианвивиааа…
Что-то там звало ее по имени.
Стоило приоткрыть дверь, как метель, швырнув ей в лицо пригоршню снега, с грохотом захлопнула ее. Вивиан стояла, опустив голову, обеими руками сжимая ружье. Она была без куртки, перчаток, шапки, с семифунтовым (в лучшем случае) куском металла, который мгновенно станет непосильной ношей. Ее клонило в сон и тошнило от чувства голода. Но лучше не станет, наоборот, она будет постепенно слабеть. Или не постепенно. Возможно, в какой-то момент просто упадет и больше не поднимется. Сколько шагов у нее осталось, прежде чем она не сможет нести ружье, себя, свой страх?
Глазами воображения она увидела Дэна: снег заметает его лицо, глазные яблоки превратились в камни, покрытые тонкой глазурью льда, а из-под сугроба страшно и неестественно торчит рука… У нее вырвался стон, еле слышный в тишине дома, но не внутри ее, где был оглушительным.
– Ну давай! – почти плача, пробормотала Вивиан. И крепко, до побелевших пальцев, сжала ружье. – Давай.
Она налегла на дверь всем телом и оказалась в аду. Где-то там разгуливал сам дьявол, и он был начеку.
Спустившись по ступеням, Вивиан тут же оступилась и упала в снег. Стоя на четвереньках, чувствуя, как промокают джинсы, каким холодным становится металл под пальцами, подумала: а не прилечь ли, свернувшись калачиком, вслушиваясь в асимфонию волчьего хора?
Заставила себя встать.
Сделав десять шагов, обернулась и не увидела ничего, кроме метущего снега.
