– Знаю, я похож на своего отца, а ты – на своего, – сказал я, глядя на гравировку, будто она вобрала в себя чужие жизни. Борозды наполнялись то темнотой, то светом, словно рубцы. – Как насчет твоей матери, Говард? Ты бы смог трахнуть свою мать?
Положив часы на пол, я наступил на них: раз, два, три, четыре, камень, череп, часы, ботинок. Пока треск уничтожаемой вещи не стал хождением по костям. То, что осталось, смахнул к стене. Помедлив, поднял заднюю крышку и перевернул. «Сделано в Швейцарии» и серийный номер, по которому можно узнать дату их сборки.
Когда я ковылял обратно, что-то привлекло мое внимание. Сгрузив щепки на пол, я пошарил в темноте…
Длина металлической рукояти с накладками из натурального дерева – четыре дюйма, длина лезвия – три дюйма.
Я бы понял, что держу в руке, даже ослепнув, даже в полной темноте. Нажал на кнопку и выбросил клинок, как делал до этого миллион раз.
Брат повсюду таскал с собой кнопарь: отчасти – из-за паранойи, в основном – потому что так делал я, когда был подростком.
Вот что выпало из кармана его халата.
Выкидной нож не попал в руки полиции, похитителя Зака, Говарда, а вернулся ко мне. Повинуясь порыву, я сунул его в правый ботинок.
Вернувшись в гостиную, я подбросил в огонь последнее полено, обложил его щепками и ободрал еще обоев. Раскаленный воздух обжег носоглотку. Этого должно хватить до конца ночи.
Тогда я выключил фонарь, расшнуровал ботинки Вивиан, почти разрывая шнурки, стащил с нее мокрые носки. Из накладного кармана куртки достал «глок», извлек магазин, убедился, что он снаряжен, со щелчком вогнал обратно в рукоятку. Сунул пистолет спереди за пояс джинсов, прикрыв его рубашкой, и опустился на половицы рядом с Вивиан.
Потрескивало прогораемое дерево. За заколоченными окнами не смолкал слаженный демонический хор.
Брат…
Я смотрел в огонь, и что-то внутри меня отзывалось при виде этого тления. Сколько боли ты можешь причинить тем, кого любишь? Ответ: много. И даже больше.
Я подумал, что теперь, когда Вивиан начала отогреваться, надо найти Холта и убедиться, что он больше нас не потревожит. Утром мы покинем Ведьмин дом. Я увезу Вивиан отсюда. Неужели все кончено? Это конец? Весь этот ужас позади.
Если это так, почему я не верил в это?
Красные отблески камина освещали лицо Вивиан, делая его похожим на неудачно раскрашенную вручную фотографию, которой не хватает реалистичности и цветовой гармонии. Высохшие волосы крупными локонами лежали на куртке Холта. Расширенные зрачки, отражая пламя, горели каким-то лихорадочным огнем. При неверном свете ушибы на ее лице – шишка на лбу, ссадина на щеке, корка крови в ноздрях – имели зловещий вид. А еще борозды на запястьях, какие остаются от браслетов наручников.
Через что она прошла?
Мы шептались в темноте, как дети – возле костра в летнем лагере. Что ты на это скажешь, Джерри? Я провожу время с женой в домике в глуши. Может, дать второй шанс рождественским семейным открыткам? Снимок на фоне Ведьминого дома. Можно и в подвале. Мать будет в восторге.
– Он мертв?
Было бы неплохо, правда?
– Да.
– Пить очень хочется… Нет, не уходи! – Вивиан схватила меня за руку. – О господи, твои руки…
В ту же секунду я знал, о чем она подумала – о дне, когда ушла от меня. Тогда она произнесла то же самое («О господи, Дэн, у тебя кровь… ты порезался»).
– Ничего страшного.
– Тебе больно?
– Немного.
Вивиан мягко притянула меня к себе и поцеловала – легко, нежно. Ее губы были потрескавшимися, но в моем мире не было ничего более желанного.
Второе октября 2010 года. Мы знакомы двенадцать дней, но я еще ни разу не поцеловал ее. Наше первое свидание. Она встала на носочки, чтобы поцеловать меня в щеку, но я сжульничал: в последний момент повернул голову, и ее губы прижались к моим…
Я заставил себя отстраниться.
– Вивиан, я не ополаскивался со времен Всемирного потопа…
– Мне все равно.
– Вивиан…
Ее глаза то вспыхивали, повинуясь движению огня, становясь рыжими, с вкраплениями зелени, будто хвойные деревья в осеннем смешанном лесу с высоты птичьего полета, то темнели, когда пламя брало секундную передышку.
– Поцелуй меня, – попросила она.
И я поцеловал – так, будто целую ее в последний раз. Ее язык проскользнул ко мне в рот. Он был прохладен, будто она напилась воды со льдом. С трудом осознавая, что делаю, я провел руками по ее бедрам, не переставая целовать ее. Она опустилась на нагретые половицы, увлекая меня за собой. Она была глотком воды, болеутоляющим, лучом солнца в бесконечной ночи.
Я кое-как расстегнул пуговицу и «молнию» на ее джинсах и вцепился в них вместе с нижним бельем, намереваясь сдернуть все одним рывком, когда ее руки скользнули мне под рубашку… Я смотрел, как на ее лице застывает мученическое выражение. На губах выступила кровь – ей было больно, когда я целовал ее. Но теперь, когда она коснулась работы Говарда, ей было жаль меня. Жалость хуже боли. Я не заслуживал ее жалости.
Я скатился с нее и, превозмогая боль в пальцах, застегнул рубашку.
– Я должен рассказать тебе кое-что.
– Ты еще кого-то сбил?
– Помнишь сестру Джеймса, Джину?
