Вскоре дерево в камине прогорело, и темноту наполнило багряное свечение углей. Вивиан лежала, свернувшись калачиком, подложив руку под голову.
– Ты куда? – шепнула она, когда я поднялся на ноги.
– Принесу щепок, заодно поищу что-то, в чем можно растопить снег.
Теперь, когда угли едва мерцали, Вивиан была всего лишь тенью на темной поверхности.
– Я так устала бояться, – медленным шепотом произнесла она.
Взяв фонарик, я вышел из гостиной.
Что заставило такую девушку захотеть такого типа? Нет, ее захотел я, а она не смогла убежать. Как Джозеф захотел Диану. Чувство, знакомое всем охотникам. Холодный трепет, обещание крови. Олениха, прятавшаяся в кустах. Что бы видел наш сын? То же, что видел я в детстве? Два разных Дэниела Митчелла: один хороший послушный парень, другой – бунтарь.
Не доходя до кухни, я остановился как вкопанный. В голове оглушительно стучало, правый висок раскалывался от боли, боль отдавала в глаз, я почти видел ее периферийным зрением – пульсирующую, словно молния, нить.
Или не ее.
Я повернулся к дверному проему.
В темноте, пахнущей холодом и кровью, что-то было. Звук, который ни с чем не спутать: дыхание другого живого существа. Темнота бесшумно шагнула мне навстречу, целясь мне в лицо из охотничьего ружья.
– Дважды убегала, дважды стреляла в меня… Никогда не встречал таких, как она.
– Как тебе удалось…
– Заткнись, – сказал Говард.
Я послушался.
Лицо Говарда было мертвенно-бледным, на шее – порез. Дышал он чаще обычного. Из-за боли? Может, злости? Или желания превратить мое лицо в фарш?
– Где они?
– Что?
– Часы. Где они?
Вопреки здравому смыслу я ощутил непреодолимое желание сказать ему правду. Я смотрел на Холта, чувствуя, как мои губы расходятся в улыбке. Думаю, я до конца не осознавал, насколько ужасна эта ухмылка, что она – копия ухмылки Джозефа со свадебной фотографии. Когда все случилось, я мечтал, чтобы дядя Кит оказался моим отцом, однако отражение в зеркале с каждым годом все упорнее твердило обратное.
Итак, я смотрел на Говарда и ухмылялся, гадая, какие воспоминания населяют темноту за его высоким бледным лбом, точно невидимая жизнь – озеро подо льдом. Воспоминания о детстве, доме, часах, доставшихся ему от отца.
Только это больше не имело ни малейшего значения.
– На кухне, – сказал я. – То, что от них осталось.
Палец Холта медленно надавил на спусковой крючок. В мыслях все замедлилось. На что это похоже? Ощущение полного заряда дроби, застревающего в черепе. Мозги, разлетающиеся по всему коридору.
– Ты понимаешь, – произнес Говард, с той же четкой медлительностью убирая палец со спуска, – что наделал?
– А ты? Ты уничтожил наш брак!
– Уничтожил ваш брак? – тихо переспросил он, его улыбка становилась шире по мере того, как моя исчезала. – Конечно, ты тут ни при чем. Просто жертва обстоятельств. Это все обстоятельства, захватившие тебя. Вся твоя жизнь – обстоятельства. Имена, написанные на воде. Почему ты не убил меня, когда представился случай?
Я заглянул ему в глаза:
– Я бы не остановился, пока не разобрал тебя на части.
– Точно. Таким, как ты, мало просто убить, сперва надо сломать. Разве часть тебя не получает удовольствия от происходящего? Возвращайся к камину.
– Говард, пожалуйста, послушай меня…
Он шагнул вперед. Ружье твердо смотрело мне в лицо. Я не сдвинулся с места.
– Слушаю.
То ли подействовало «пожалуйста», то ли еще что, но он действительно слушал.
– Она спасала меня, это все из-за меня.
– Хорошо, что ты наконец это понял.
– Я останусь. Дай ей уйти.
– Забавно, – заметил Говард, – она сказала то же самое. Но что, если теперь она захочет другого?
Он замолчал, позволив последнему слову повиснуть между нами. Больше он не улыбался, на его шее от напряжения напухла жила, будто посиневшая веревка.
Слова застряли в горле, не добравшись до языка.
Захочет другого…
– Что, если она захочет уехать со мной? – Голос Холта не выдавал волнения в отличие от глаз. – Ты сам сказал, что торчал в подвале на стуле, разве нет? Ты замечал, что ей очень идет изумрудный?
В голове, дребезжа, словно инструменты на полке хирургического столика, который толкают по неровному бетонному полу, катался большой черный шар боли. Внутренним взором я увидел двери, а в замках – ключи. Ключи были у меня все это время, надежно упрятанные. Что может быть сильнее любви? Боль? Смерть? Может, ты? Это ты, Дэнни?
– Возвращайся к камину, – повторил Говард. – Прежде чем я увезу ее отсюда, ты расскажешь ей кое-что еще. О Гилберте.
Мой голос дрогнул.
– О чем ты?
– Не волнуйся, я не стану убивать тебя у нее на глазах. Это слишком жестоко. Но ты можешь показать ей свое истинное лицо. Она должна понять, кто здесь настоящее чудовище… Хотя, думаю, она это и так уже понимает.
Вивиан что-то услышала. Натянув высохшие носки и ботинки, она поднялась с нагретых половиц. От отдачи после выстрела из ружья болело плечо.
– Дэн?
Сделав два шага, Вивиан остановилась. В голове стучало, и каждый шаг отзывался в ней как-то криво. В пересохшем рту был металлический привкус, будто она облизала клинок и порезала язык. Почему он не отвечает?
– Дэн, ты пугаешь меня. Что…
