Говард засунул меня на переднее пассажирское сиденье, захлопнул дверцу, обошел внедорожник, открыл дверцу со стороны водителя и влез за руль. Я не сопротивлялся. Хотел быть замкнутым – в подвал, под землю, в могилу, глубже. Куда угодно, лишь бы хоть на мгновение убежать от самого себя.
Любая одержимость неизбежно ведет к трагедии. А мы привыкли винить в своих трагедиях кого угодно, кроме самих себя. Одержимость – это предлог, чтобы не оставаться наедине с собой. Нет общества более обременительного и невыносимого, чем свое собственное.
– Сходи к нему на могилу, – сказал Холт, выруливая на шоссе 123.
Я тупо таращился на него:
– Что?
– Навести его. Тебе это необходимо. И отпусти его. Хватит ненавидеть себя. Та картина была бесподобна. Уверен, она бы ему понравилась.
Он не мог знать всего… И он не знал. Не знал!
Говард включил радио на песне Led Zeppelin: «Закрой двери, выключи свет. Этой ночью они не вернутся домой…» Я скатился в безразличие. Представлял, что в багажнике в этот самый момент лежит труп. Может, это двойное убийство. Я часто представлял подобное, когда нагружался. Возможно, моя «добыча» еще жива, и я потрачу время, чтобы рассказать ей, что произойдет с ней в ближайшие часы. Должно быть, это очень захватывающе – рассказывать человеку, что его ждет. Спрашивать о планах на будущее. Понимать, что ничего этого не будет. Интересно, отец согласился бы со мной?
Сталь их доспехов блестит… В них нет пощады, они не попросят пощады…
Моя добыча… Что я наделал?
Как только Говард втащил меня за порог, я двинул его под дых и тут же оказался на полу, а его неподъемное колено – на моем горле.
– Успокойся, – отрезал он.
И потащил меня вверх по лестнице. Я продолжал пытаться стукнуть его, рыча что-то вроде:
– Я взорву твое милое личико как тюбик с краской!
Он вволок меня в комнату и швырнул на кровать. Включив светильник, стоял и смотрел на меня, учащенно дыша. Есть у него при себе оружие? Отрежет он мне голову, как только я отрублюсь? Какого черта! Мне было плевать. Постель обладала собственным гравитационным полем.
– Говард… Говард… Говард…
– Заткнись, – коротко бросил он.
– Говард… Говард… Говард…
– Или говори, или закрой рот.
– Я не знал, что такое любовь, пока не встретился с ней взглядом… Пусть это и звучит как самая дешевая мыло… мыло… мелодраматичная хрень на свете, но именно так все и было… Говард?.. Говард!
Он шумно выдохнул. Кажется, я действовал ему на нервы. Как правило, он лучше держался.
– Но иногда, – мой голос упал до слюнявого шепота, – во время ссор, когда она делала вид, что я пустое место… Иногда я хотел размозжить ей голову кувалдой. Скажи мне, разве это не самая ужасная вещь в мире?
– Тот, кто никогда не использовал кувалду, скажет тебе, что это плохо. Только опытным путем можно познать собственную мораль.
– Но как можно хотеть уничтожить то, что так сильно любишь?
– Ты хотел уничтожить не ее, а себя – что-то, что никогда не понимал и всегда боялся.
– А ты, Говард? – Я повернул голову и уставился на него сухими, воспаленными от недосыпания и алкоголя глазами. – Ты когда-нибудь влюблялся? Любил? У тебя есть подружка? Миссис Холт. Вы гуляете с псом по кличке Герберт, посещаете церковь, а потом ты хорошенько засаживаешь ей под распятием в спальне. Уверен, ты в этом хорош. Есть вообще что-то, чего ты не умеешь? Может, как раз любить? Ладно, приятель, не бери в голову. – Я ухмылялся. – Ты кого предпочитаешь: блондинок или брюнеток? Может, рыженьких? Глупых Шлюшек или Умниц Всезнаек? Дай угадаю. Конечно, Глупых Шлюшек. Умницы Всезнайки скучны, а Глупые Шлюшки – навязчивы, но с ними проще.
Комната никак не хотела попадать в фокус, и я совершил ошибку – закрыл глаза. Я падал снова и снова, а кровать подхватывала меня, качая все быстрее.
– О боже, – простонал я.
– Думаешь, он все еще любит тебя?
После короткой борьбы с собственными внутренностями я бросился к ведру. Отрубился я поперек спальника, на матрасе, с бородой, от которой несло кислятиной. Последнее, что запомнил, был шорох снега по оконному стеклу, исчезавшего без следа в холодной пустоте моего сердца.
Мне было тяжело дышать. Я лежал на животе, уткнувшись лицом в спальник. Перевернувшись на спину, вытер слюну и поморщился. Скула пульсировала, будто жаровня, на которую плеснули кровью. Смутно припоминался бар, тип, зарядивший мне в физиономию, и Холт, волочащий меня к Ведьминому дому. Мне чудилось, что он стоит у двери, и у него почему-то рога безоарового козла.
Ведро пропало.
Глухая ночь.
Я спустился на первый этаж в полной темноте. Все было промерзшим и застывшим, вода в котелке покрылась коркой льда. Подхватив с обеденного стола начатую бутылку, я покинул дом.
Я шел по свирепо скрипящему снегу, то и дело прикладываясь к виски. Алкоголь, как и анестезия, работал особенным образом: я не чувствовал боли, но ощущал соприкосновение с окружающим миром.
Сев в снег, я привалился к березе и собрался наконец дать себе замерзнуть. Подумал о шкафе для сухого вызревания мяса, где превосходные отрубы ждут своего часа. Решил сидеть здесь, пока не стану куском мороженого мяса.
