Говард вскинул ружье к плечу с жуткой, беззвучной быстротой. Достижение, которое мне не повторить и за сто лет. Грохнул выстрел. Ночная тишина зазвенела, будто огромный черный колокол. Эдмунд пролетел четырнадцать футов и свалился в снег, вопя от боли. Его ногу едва задело.
– Никаких денег, – сказал Холт. – Твоей крови будет достаточно. На случай, если ты проникся к нему сочувствием, – он направил ружье мне в лицо, – сделай пять шагов назад.
Я сделал пять шагов назад, вспомнив, что тоже предлагал Говарду деньги, полагая, что они способны решить мои проблемы. Я мог оказаться на месте Кромака.
Говард закинул ружье за спину, перекинул руку Эдмунда через плечо и повел его обратно к дому. Казалось, у мужчины закончилась всякая воля к сопротивлению. Пошатываясь, как пьяный, тот брел по сугробам, проминая их босыми ногами, в трусах, пропитанных спереди кровью.
Я резко обернулся. Среди деревьев что-то двигалось. Мутно блеснули глаза. Я пятился, пока не развернулся и не побежал.
Волки провожали нас до особняка, но потом просто остались среди деревьев. Высокая дубовая дверь стояла распахнутой, в конце коридора дрожало алое зарево, словно огонь за заслонкой дровяной печи. Холт прошел мимо башни. Я знал, куда он направляется, и от этого мне захотелось кричать.
Я остановился на верху лестницы в подвал, ожидая, когда мои глаза начнут хоть что-то различать.
Разумеется, этого не произошло.
Говард затащил Кромака в подвал, как лис – кролика в свою нору, в кромешной темноте.
– Дэнни? – позвал голос из тьмы, лежавшей подо мной. – Спускайся, иначе все пропустишь.
Господи, как же я ненавидел его в тот момент!
И все же я спустился, считая ступени: Кромак на дереве, один, Кромак на дереве, два, Говард Холт собирается убить тебя, три… Каждый раз, когда подошвы моих ботинок находили опору, в темноте начинала греметь одна из песен The Doors, чья музыка наполняла мое короткое детство.
Эй, тюремщик, тюремщик, тюремщик…
В течение двадцати четырех ступеней я мечтал оступиться и полететь во мрак, ломая себе ноги и шею. Часть меня предпочла бы увечье, страшное и мучительное, чем то, что ждало меня внизу. Словно вторя моим мыслям, в глубине коридора вспыхнул свет.
Другая моя часть нашла вспыхнувший свет прекрасным.
На негнущихся ногах я брел мимо внутренних опор большого помещения, дважды задев их плечом (так я понял, где нахожусь), едва обратив на это внимание, все дальше уходя от внешней лестницы. Я не отводил потухших глаз от мерцающей приманки на конце «удочки» рыбы-удильщика – света, лившегося из приоткрытой двери в глубине одного из проемов.
Остановившись на пороге, я почувствовал, как страх с новой силой сжимает мои внутренности. Грубая каменная кладка, земляной пол, в углу – ящик с каким-то барахлом. Под потолком – светодиодный фонарь в виде лампочки на карабине. И П-образная металлическая скоба, напоминающая ходовую скобу лестницы для бетонных колодцев – с тем лишь отличием, что она была закреплена не на стене, а на потолке, от которого выступала на пять дюймов. На такую скобу не поставить ногу, но на ней можно повиснуть.
Или повесить что-то.
Скоба была вся ржавая, будто долгое время находилась под воздействием влажной среды.
Изо рта шел пар. «Вот он, – вдруг подумал я. – Шкаф для сухого вызревания мяса. Только здесь их подвешивают за скобу».
– Смелее, – подбодрил Говард, стоя ко мне спиной. Рубашку он закатал на предплечьях, его пальцы напоминали пальцы хирурга или пианиста, каждое движение было точным и выверенным.
Что он делает?
Я поискал взглядом ружье. Должно быть, он оставил его где-то по дороге; ящик для этого слишком мал. Если я успею отыскать ружье… В одном из стволов оставался патрон. Да, если Холт не вытащил его.
– У меня семья, сын… – Кромак с мольбой вскинул на меня глаза. – Помогите, прошу вас!
Мое сердце провалилось в пустоту, а пульс начал бить чечетку в сто восемнадцать ударов в минуту. Наконец я понял, чем Говард был занят: неторопливо связывал бородачу руки.
Я ничем не отличался от зевак, которые толпятся возле автомобильной аварии и глазеют, как спасатели срезают крышу и деблокируют пострадавших при помощи спецоборудования. Лучший Аттракцион Преисподней.
Впервые я лицезрел Холта за его настоящей работой.
Внезапно Кромак засмеялся сквозь слезы.
– Вы меня разыгрываете! Это все шутка!
– Если это шутка, – возразил Говард, перебрасывая веревку через металлическую скобу, – то очень злая, не так ли?
Говард стоял без малейших следов усталости, будто только что поднялся с ортопедического матраса, принял душ и взял свой любимый нож.
– Эдмунд, есть одна история, которая может показаться нам интересной. Расскажи, кем она была.
Я сидел под стеной, вытянув одну ногу, вторую согнув в колене, глядя на Кромака, висящего в десяти дюймах над полом. Говард поднял его в одиночку. Я подумал об электрической лебедке: трос наматывается на барабан, задние ноги оленя расставлены и зафиксированы планкой, олень медленно поднимается, пока его голова не отрывается от земли и не повисает коротким бескостным движением.
– Просто девочка, – ответил Кромак.
