– Дэнни, кажется, у тебя закончилось бухло. Почему бы тебе не прокатиться в Шардон? – пошутил я, но смешным мне это не показалось.
Что делает алкаш, когда у него заканчивается бухло? Правильно, идет и покупает новое.
Внутри меня была пустая коробка, в которой металось сердце. Чувствуя, что еще чуть-чуть – и побегу обратно к баку, чтобы допить то, что могло остаться на дне бутылок, я надел беговые кроссовки и толстовку. Я не мог найти свои серые тренировочные штаны, в которых обычно работал: их не было ни в корзине для грязного белья, ни в шкафу.
Если я сейчас потеряю контроль, мне его уже не вернуть. На первый взгляд фраза «конченый алкаш» звучит слишком грубо. Но это только на первый взгляд. Потом она звучит как правда.
Я бродил по Холлоу-драйв до половины пятого вечера, пока не утратил интерес ко всему. Было Рождество.
Пару дней спустя я вышел из дома затемно и еще до рассвета прошел несколько миль. Луна в фазе между первой четвертью и полнолунием, с острыми, словно у опасной бритвы, краями плыла над деревьями. На ремне через мое правое плечо висело ружье. Этому ружью было много лет, оно мокло и мерзло со мной под дождем, падало в воду, лежало в снегу. За десять лет я привык к нему, вскидывал быстро и уверенно, направляя туда, куда надо, без поправок.
Всякий раз, когда я представлял, как беру в руки кисть и встаю перед холстом, мои руки начинали трястись. Что может художник трясущимися руками? Но стоило мне представить, как я обхватываю цевье и прижимаю щеку к прикладу, мой пульс возвращался в норму.
В норму.
Ружье тоже было связано со страхом, но это был страх других.
Полагаю, проблема также была в холсте – в его молчаливой пустоте. И где-то там висела красная фигура с работы Матисса, и ей играл зеленолицый скрипач.
Что-то ушло.
А что-то не захотело уходить.
Поэтому.
Что, если однажды это произойдет и с Говардом? Перестанет он думать о крови? Это был зверь совсем другого рода, замаскированный под человека. Такие живут среди людей, ходят на задних лапах, подражая людям. Но это не делает их людьми. И разницу знают лишь жертвы, заглянувшие им в глаза перед самой смертью.
А ты, Дэнни? На кого похож ты? Так ли уж ты отличаешься от Говарда? Потому что от Джозефа ты совсем не отличаешься.
Что должно произойти, чтобы Говард Холт выбрал яблоко, а не кролика? Может, влюбиться? Разве такие, как он, способны на сильное чувство? А что может быть сильнее любви?
Знал я кое-что, что сильнее любви.
Над горизонтом появилась и начала шириться полоса света, когда, не покидая укрытия деревьев, я набрел на проселок и заметил следы. Вдалеке лаяла собака.
Взобравшись на небольшую возвышенность, я лег за поваленным деревом, снял ружье с плеча и поднес бинокль к глазам. Осмотрел деревья, окружавшие прогалину, перевел взгляд на мужчину. Один долгий миг я лицезрел Эдмунда Кромака в его оранжевых брюках на пуху.
Но Кромак был мертв, покачивался над земляным полом, теперь – такая же часть подвала, как металлическая скоба. Это не Кромак, а мужчина, которого я вижу впервые. Не отнимая телефона от уха, он бросил псу ветку; его губы шевелились, но я слышал лишь стук собственного сердца.
Золотистый ретривер сорвался с места.
Взяв ружье, я прильнул к ложу из граба – полированному, износостойкому и гладкому, без сколов. Из-за высокой плотности древесины приклад был тяжелее других, но при балансировке это только плюс. Поймал пса в перекрестие оптического прицела. Перевел взгляд на человека, снял ружье с предохранителя, положил палец на спусковой крючок – и услышал тихий голос Холта: «Дэнни, самое трудное – отпустить, когда остается только нажать на спуск».
Общество строго делит людей на хороших и плохих, но зло многолико, у него много граней и полутонов. Что такое зло? С чего оно начинается? Как его распознать, если граница размыта – до такой степени, что под определенным углом оно перестает быть злом и становится чем-то еще.
У меня был не самый гладкий старт в жизни. Я совершал ошибки, был склонен к агрессии, но это не делало меня моим отцом, просто мне было немного легче сорваться, чем другим.
Не обязательно быть хорошим или плохим, но ты либо охотник, либо нет.
Ретривер сел напротив мужчины и выронил ветку к его ногам. Пуля выбила щепу из дерева в двадцати футах за ними. Треск выстрела с запозданием прокатился над деревьями, нарушив утреннее безмолвие.
Эхо еще не замолкло, когда, прикрывая голову руками, мужчина рухнул в снег. Пес начал носиться по прогалине; кажется, он лаял, но я временно оглох. Убрал палец со спускового крючка, сунул в карман стреляную гильзу, поставил ружье на предохранитель, закинул ремень на плечо и спустился с возвышенности.
– Боже мой! – воскликнул Вилли, когда я открыл входную дверь. – Что здесь, на хрен, так смердит?
– Наверное, я.
– Точно, ты. Митчелл, ты выглядишь как восставший из ада. Прорвался на ту сторону?
– Только что вернулся с пробежки и еще не успел принять душ.
Дежавю. Кто-то уже бегал по утрам. Ах да.
– С каких это пор ты бегаешь по утрам?
Я пожал плечами.
