– Дэн, – сказал друг, – я понял, что в тебе изменилось. Твой взгляд. Ты смотришь с таким напряжением, что мне становится не по себе.
«Если бы ты только знал», – подумал я и глянул на Rolex Submariner.
– Ладно, хватит болтать. Мне надо в Кливленд по делам.
Уильям забыл о перчатке, забыл о потухшей сигарете – так и стоял, в расстегнутом пальто, глядя на меня. Я задел его своей холодностью, но сейчас ничего не мог с этим поделать. Не мог и не хотел. За весь обратный путь Вилли не проронил ни слова. Когда мы вышли на лужайку перед моим домом, он повернулся ко мне спиной и направился к Холлоу-драйв.
Поднявшись в спальню, из бельевого комода я извлек конверт, подписанный «Вручить Уильяму Коннору Утвиллеру».
Кливленд сиял праздничными огнями. В центре царило оживление. Мы с Джерри Флемингом, моим арт-агентом, ужинали во французском ресторане за небольшим круглым столиком на манер тех, которые можно увидеть в парижских бистро.
– Ты похудел, – заметил Джерри, вручая официанту меню. – И в целом выглядишь лучше. В чем секрет? Пиявки? Обертывания? Сок из ростков пшеницы?
Я заставил себя улыбнуться, будто сочтя эти слова за шутку. Мне не доводилось слышать от Флеминга шуток. Я был в джинсах, ботинках со сбитыми носками, замшевой байкерской куртке; из карманов торчали кожаные перчатки и связка ключей. Сам Джерри, в костюме с иголочки, оттеняющем светло-рыжие волосы и брови, напоминал менеджера казино или школьного завуча.
Ему принесли горку рубленого мяса, а мне – ризотто с морепродуктами.
– У сырого мяса толком нет вкуса. Все зависит от возраста животного, его откорма, способа разделки и хранения. – Джеральд положил на стол маленький сверток из коричневой крафт-бумаги и как ни в чем не бывало вернулся к еде: проколол вилкой желток и помог ему растечься. – Раньше сырую говядину я признавал только в виде карпаччо, но главное – начать.
Выглядело ризотто невероятно, но я уставился на сверток:
– Что это?
– Подарок.
– Подарок? Разве есть повод?
– Предположим, у нас годовщина.
Я хмыкнул:
– Наша годовщина в августе.
– Тогда это подарок на Рождество.
– Не стоило.
– Знаю. Я и не собирался, но когда увидел ее, то не смог пройти мимо. Можно сказать, она все решила за меня.
– Она?
– Открой – и сам все увидишь.
Я сорвал оберточную бумагу и повторил:
– Что это?
– Фоторамка в форме лошадиного стремени. Изготовлена вручную из посеребренного металла.
– Зачем мне это?
Флеминг улыбнулся:
– Не благодари.
– И не собирался. – Я повертел рамку в руках, уже зная, что помещу в нее. – Почему лошадиное стремя?
– Понятия не имею.
Джеральд набрал на вилку мясо, перемешанное с желтком, каперсами и луком, поместил его на тост и откусил. Я смотрел, как он жует. Промокнув рот тканевой салфеткой, он глотнул из бокала вино насыщенного рубинового цвета и поинтересовался:
– О чем ты хотел поговорить?
– Я прекращаю писать.
Джерри отставил бокал и помог растечься оставшейся части желтка.
– Могу я поинтересоваться почему?
– Это личное.
– Понимаю. Если тебе нужен перерыв, так и скажи. Месяц, полгода, год… Без проблем.
Закрыв глаза, я услышал, как в темноте скрипят деревья. Ощутил запах костра. Увидел себя, спрятавшегося за стволом поваленного дерева, вспомнил движение спускового крючка под пальцем. Перекрестие, направленное на левый висок мужчины. Эхо выстрела вплетается в гул разговоров и звон столовых приборов. Кровь брызжет на снег, ручьем стекает на куртку.
Ты веришь, что сможешь вернуться к прежней жизни?
Нет, Говард. На самом деле не верю.
– Оставь гребаный желток в покое, – тихо попросил я.
– Прости?
– Я прекращаю писать вообще. Больше не будет ни одной картины.
Это взволновало Флеминга не больше, чем кубик мяса, упавший с тоста на скатерть.
– Не знаю, через что ты проходишь в данный момент. – Он отложил вилку вместе с ножом и посмотрел на меня. – Однако в последнее время тебе пришлось нелегко.
– Что ты имеешь в виду?
– От тебя ушла жена. Думаешь, люди не толкуют? Дэниел, только мертвые сохраняют молчание, и то не всегда. Когда Вивиан ушла, все начало разваливаться. Полагаю, это случилось еще в октябре. Видел бы ты свое лицо, когда официант нес торт…
Я запрокинул голову и уставился на люстру. Джерри продолжал что-то говорить своим рассудительным, таким профессиональным голосом. Джеральд и Говард были похожи: оба видели мою темноту, только первый продавал ее, а второй – стремился освободить и посмотреть, как далеко она сможет… захочет уйти от подвала.
Интересно, что бы сказал Флеминг, если бы увидел картины, написанные мной в Ведьмином доме?
Я медленно опустил подбородок и посмотрел на своего арт-агента.
– Все разваливается не из-за Вивиан, а из-за меня.
Джерри замолчал на полуслове.
