Грудь пекло, будто по ней прошлись горелкой. Пахло палеными волосами и закипевшей кожей. Горелка, однозначно. Пронзительная боль порезов даже немного стушевалась под ревом свежего ожога.
Я попробовал сжать кулаки, но пальцы не сгибались, словно в каждой руке на протяжении многих миль я тащил по пятигаллонной канистре. Звуки впивались в голову – гвозди, заколачиваемые молотком, выдираемые гвоздодером, снова вколачиваемые и выдираемые…
Внезапная мысль – острая режущая кромка – пронзила меня. Вслед за кромкой я увидел кончик лезвия, обушок, шейку, ручку, держащие ее длинные пальцы в голубых хирургических перчатках – так, как я держу кисть. Увидел, как он подносит скальпель к моему глазу…
– ГОВАРД? – хрипло заревел я, пытаясь перекричать музыку. – Я НИ ХРЕНА НЕ ВИЖУ, ТВОЮ МАТЬ! ГОВАРД!
Вспыхнул свет. Мои гребаные глаза были на месте, в глазницах, где им и положено быть. Слезясь, они смотрели на Холта. Он переступил порог, в руке – миска кукурузных хлопьев, плавающих в молоке, с титановой ложкой-вилкой, быть может, той самой, которой Кромак ел жаркое из оленины. Кажется, Говарда ничуть не смущал запах.
– Дэнни, ты чего кричишь? – поинтересовался он бесцветным голосом, выключив музыкальный центр. – Все равно я собирался отпустить тебя.
В ушах продолжало звенеть. Я издал какой-то жалкий звук – то ли смешок, то ли всхлип.
– Отпустить?
– На свидание с женой.
– Она здесь? Вивиан здесь?
Холт поставил миску на полку стеллажа, отстегнул меня и помог выбраться из кресла.
– Пожалуйста, только не пытайся чудить после всей моей заботы, – предупредил он, перекидывая мою руку себе через плечо, и на короткое мгновение я всем сердцем поверил, что занял место Кромака. – Дэниел?
– Что? – рявкнул я сквозь зубы. Тело болело так, будто я угодил под каток, ноги дрожали от слабости.
Лицо Говарда было в нескольких дюймах от моего. Он устало улыбнулся:
– Не прощайся с креслом.
Он позволил мне одеться. Терпеливо ожидал, пока я натягивал штаны. Флисовая кофта терлась об ожог, и я сжал зубы, чтобы не начать всхлипывать.
Сопроводив меня по коридору, Холт оставил меня в комнате с земляным полом. Пока мы шли, вернее, он шел, а я ковылял, я представлял его на обложке каталога инструментов. «Лучшие акционные предложения января». «Начало пыточного сезона: как разнообразить пыточную рутину». «Газовые горелки: за и против». Говард, в окровавленных латексных перчатках, медицинской маске, с голым торсом и ножом на ремне, стоит посреди комнаты, смотрит аккурат в объектив камеры и показывает фотографу большой палец – так, что становится ясно: жест для него непривычен и он чувствует себя по-идиотски.
«Сегодня в арсенале шокер, скальпель и газовая горелка, – говорит он из-под маски, опускает ее на подбородок и продолжает с улыбкой: – Я слежу за тем, чтобы он не отъехал раньше времени. Врать не буду: могу увлечься, и тогда никому не будет пощады».
– Говард, – прохрипел я, опускаясь на землю, – если соберешься зайти – предупреди заранее. Я подготовлюсь и надену свою лучшую маску.
Он посмотрел на меня с выражением, которое можно было принять за жалость, но теперь-то я знал, что это всего-навсего игра тени и света.
Когда щелкнул замок, Вивиан ощутила во рту привкус боли и, придерживаясь за стену, поднялась на ноги. Она задремала в неудобной позе, и теперь ноги колола тысяча игл для шитья.
В темноте появился запах. Снежные альдегиды. Мороз, пронзительный до скрипа. Соленое тепло, наполняющее рот, стекающее в горло. Она вновь на мосту через пролив, стоит на металлической решетке, а далеко внизу – льдины.
Вивиан потерла икры, глядя на полоску света под дверью; когда она засыпала, ее не было.
Дверь открылась, свет ударил в глаза, временно ослепив. Когда она наконец убрала руки от глаз, вспышка оказалась приглушенным свечением светодиодной лампы. Вивиан смотрела за дверь, запоминая то, что доступно ее взору.
Потом перевела взгляд на него.
Говард уверенно вошел в комнату, неся в руке кемпинговый фонарь. Он был в черной толстовке с капюшоном и черных джинсах. Волосы завязаны в хвост. На ремне – ножны и какие-то кармашки. Резкие черты лица, острый, наблюдательный взгляд. Холодные голубые глаза видели ее всю: от растрепанных волос до грязных ботинок. Взгляд не упускал ничего; в нем не было нетерпения, злости или волнения, не был он и раздевающим, но от него у Вивиан все равно бежал холодок по спине.
Он протянул ей пластиковую бутылку. Боже, вода! В горле будто поскребли опасной бритвой, но Вивиан пила, не отрываясь, чем наверняка вызвала снисходительную улыбку. Наполовину опустошив бутылку, перевела дыхание и, едва возвышаясь над его плечом, вскинула глаза. Он не улыбался.
– Я должен тебя обыскать.
В голосе Дэна никогда не было такой тишины или мягкости – только легкая хрипотца. И он почти всегда чуть посмеивался, даже когда говорил страшные вещи. Хотя по телефону разница была не столь очевидна.
Несомненно, их голоса были похожи, но заключено в них, как и в работах художников, было разное: голос Дэна мог оцарапать, а его – был тихим, точно снегопад.
