Вивиан разбудило ощущение, будто к ней прикасаются сквозь плотную ткань, как при местной анестезии.
Темно.
Голова была тяжелой, в висках стучало. Вивиан не могла заставить себя сдвинуться с нагретой теплом своего тела земли. Она понимала (хотя бы в некоторой степени), что таки заболела. Лежала и думала о кусте гортензии, который рос на Холлоу-драйв. Она так и не срезала с него засохшие метелки соцветий, с осени не держала секатор в руках. Представляла, как берет секатор и приводит куст в порядок. Она бы узнала любой садовый инструмент, возьми его в руки хоть в темноте, хоть через сто лет.
Но было кое-что, что Вивиан забыла. То, что осталось в земле.
А потом потолок исчез, и розовая луна взошла над каменной горловиной, заглядывая в нее, словно глаз – в горлышко бутылки.
Вивиан, ты заглядывала в колодец? В глубокий темный колодец, из которого веет сыростью даже в жаркий день. Так заглядывала? Признавайся.
На самом деле луна не была розовой (золотистой над горизонтом, ослепительно-белой по мере скольжения вверх), просто немного больше и ярче обычной полной луны.
Розовое Суперлуние означало, что время пришло.
Голову окутывал туман, она растворялась в нем. Не могла встряхнуться и сосредоточиться. В темноте не было ничего, за что можно зацепиться. Говорить она не могла, двинуться тоже. Земля под ней раскалилась. Кажется, Вивиан скрестила пальцы.
Перебирая вещи в ее рюкзаке, Говард вдруг замер. Прежде чем убрать руки или остановить себя, он знал, что они изумрудные, гладкие и мягкие. Представил, как они плотно облегают изгибы ее тела. И услышал голос Митчелла, его низкий хриплый смех: «Ну, Холт, гребаный извращенец! Считай, тебе удалось залезть в трусики к моей жене».
Он стоял перед дверью, поднеся к ней обветренный кулак. «Глупо», – подумал он, без стука открыл дверь и вошел.
Она лежала, подтянув колени к груди.
Некоторое время Говард не двигался с места, пытаясь понять: дышит она или нет? Что он будет чувствовать, если нет? Будет ли чувствовать хоть что-то?
Наконец, поставив поднос на пол, приблизился к ней, не отводя от нее глаз, которым было лет сто. Коснулся ее плеча – то же самое, что положить руку на решетку печи.
Она что-то невнятно пробормотала.
Чувство облегчения было неожиданным и невообразимым. Говард выпрямился. Стоял очень прямо, его глаза потемнели, к нему вернулись часто посещавшие его мысли.
– Уходи, – сказал он себе с какой-то нервирующей серьезностью. – И все вновь станет простым и понятным. То, что произошло в «Хорслейк Инн», – полная хрень. Иначе потом не сможешь уйти.
– Дэн? Ты больше не бросишь меня в темноте?
Он знал, что она обращалась не к нему, но…
К черту.
Говард поднял Вивиан на руки и вынес из комнаты. Дверь с внутренней лестницы в Розовую гостиную он распахнул плечом.
Он отнес ее наверх, положил в кровать, разул и укрыл одеялом. Она сильно дрожала. Спустя несколько минут вернулся с водой и таблетками, просунул руку ей под плечи и, поддерживая ее голову другой рукой, приподнял. На простынке и подушке остались крупинки подвальной земли. Его взгляд блуждал по ее лицу. Вообще-то Говард не мог оторвать от нее глаз. Он подумал, что его сердце сейчас выскочит из груди.
Сев на кровать, он положил ее голову себе на плечо и поднес бутылку к ее губам. Она и не думала пить.
Нет, так не получится.
Прижимая ее к себе, Говард с сухим щелчком извлек таблетку из блистерной упаковки. Вивиан открыла глаза и посмотрела на него с расстояния в пять дюймов.
Митчелл заблуждался. Во время ссор она не могла смотреть на него как на пустое место… Даже на него. Дело не в ней, а в гневе, повисшем на его шее. В гневе, который заставлял его отворачиваться. Много ли можно увидеть, отвернувшись?
– Привет, – сказал он.
Привет? Серьезно?
– Дэнни?
Ее голос был тихим и неуверенным, и он чувствовал, что она одновременно дрожит и сгорает.
– Вивиан, помоги мне.
– Где я?
Он открыл ей рот, вложил в него таблетку, вновь поднес бутылку к ее губам. Она облилась, но горло дернулось.
– Меня все-таки утащили лисы, – вздохнула Вивиан.
Говард осторожно опустил ее и укрыл, длинные локоны разметались по подушке, совсем как он себе это представлял. Только здесь не было солнца, а в свете лампы ее волосы казались темно-каштановыми – почти такими же темными, как его собственные.
Он вернулся через два часа. Жар прошел, она спала, перевернувшись на бок и подложив ладонь под щеку. Ее лицо было спокойным, будто глубокая вода в предвечернем сумраке, а рот приоткрыт, и она слегка посапывала.
Теперь Говард знал наверняка: он не сможет. Что вынудило его думать иначе? Митчелл, которому предназначались ее крики. Но теперь это касалось их обоих. Ее крики причинили бы боль и ему. Возможно, более сильную, чем та, которую причинил ему Митчелл. Не исключено, что ничего сильнее этой боли он еще не знал.
Когда умирала мать, он чувствовал бессилие и ярость. Когда Вуд впервые избил его до полусмерти, он почувствовал готовность убить его. А рядом с ней это был страх, от которого сводит живот. Страх, что он не сможет прикоснуться к ней, не вызвав в ней отвращения. И страха.
