Её завернули в белоснежные простыни, что тут же окрасились в алый цвет. Пропитываясь кровью, они истончали запах никоим образом ни схожий с тем, что можно почувствовать на поле боя. Были в этом запахе и ноты железа, некой сырости, но поверх этого преобладал аромат цветов. Тех самых черных цветов, что росли, окружая нашу родную деревню десятилетия назад. Как только её лицо было укрыто от взглядов, все вокруг хотя бы начали шевелиться, перетаскивая её тело в уцелевшую хижину. Словно это и не Эолин вовсе. Словно сейчас в руках лекарей находится тело бравого воина, погибшего в бою. Да, было трудно смотреть в её холодеющее лицо, коченеющее с каждой секундой все больше. И ныне, провожая взглядом обмотанный тканью труп, я не решался сдвинуться с места, будто своим словом и простым шагом могло случиться непоправимое. Она представлялась мне Святой. Одной из тех, кто так близок к нашим Богам, и поверить в её смерть было сродни чему-то нереальному. Но она умерла. Как и Эоф. Я вновь потерял частицу дорогих воспоминаний, вновь потерял какую-то надежду и лишь был способен смотреть вдаль, кусая щеки с такой силой, что из них начала сочиться кровь. Это не моя вина, и все же виноватым я себя чувствовал.
Повернувшись в сторону окровавленной хижины, я все-таки сел на землю, откинув в сторону дубину, которую продолжал до этого времени сжимать в руках. Они были не бледными, а скорее серыми, не двигались и застыли подобно изваянию, подобно напоминанию о том, что когда-то на этом месте погибла Госпожа, отдавшая свою жизнь за начало другой. Барбатос так и остался сидеть рядом с кроватью, и лишь дрожание головы выдавало в нем еще присутствующие признаки жизни. Маар сидел на деревянной лавке, уперев локти в колени и склонив вниз голову. Воины тоже умеют плакать. Пытаясь унять собственную боль, я внимательно следил за обоими мужами. Слыхал я о случаях, когда мужья после смерти Госпожи немедленно кончали с собой, да и у оборотня слишком взгляд безумный, кто знает, что за мысли сейчас его голову посещают, да и за рукоятку кинжала дюже сильно держится. Когда он вскочил с места, я чуть ли не на четвереньках рванул к нему, пытаясь взглядом убедить Ориаса помочь, но тот не шевелился вовсе, будто негласно одобрял действия оборотня. Последний, вытащив кинжал из ножен, довольно метко направил лезвие к шее, пока я не вцепился в его руку своими пальцами.
— Отпусти, — на меня ненавистно посмотрели яркие голубые глаза.
— Куда собрался, лис вшивый! За ней уже пошел?!
— Да! Я обещал следовать за ней, куда бы она ни пошла!
— Мы все обещали, — хриплый голос маара внезапно раздался совсем близко. Он стоял напротив кровати, держа в руках меч.
— Мы не смогли сберечь её! Как нам после этого жить и смотреть в глаза другим!
— Идиоты! Как бы вы сберегли её?! Ребенка бы в ней загубили?! У вас сейчас дела поважнее есть, — я посмотрел в сторону маленького свертка, который держала одна из лекарей. Малютка, словно почувствовав мою мольбу, начала хныкать, а после и вовсе разразилась громким криком.
Оба мужа задрожали, как осиновые листы. Было в крике Эофии что-то схожее с голосом Эолин.
— Не думаю, что она была бы рада, если бы вы оставили кроху без присмотра. Лучше позаботьтесь о том, что она оставила после себя.
Силой опустив руку оборотня, я вырвал из его ослабшей хватки кинжал, а после вырвал меч у маара. Они выглядели подавленными. Решив предопределить свой исход довольно преданным образом, они потеряли суть и цель, став беззащитными посреди пепелища и крови. Никто из них не решался подойти к Эофии, будто теперь она была чем-то неприкосновенным, чем-то, чье имя даже называть нельзя.
— Она голодна. Ей нужно молоко, — тихо произнесла лекарь, подходя ко мне.
— Сделайте что-нибудь, прошу. Найдите нужное молоко, где бы оно ни было.
Лекарь собиралась было что-то сказать, но, посмотрев в мое лицо, лишь понятливо кивнула.
Хоронить Эолин мы собирались вечером. Говорить мужьям ничего не стал, лишь молча отвел их к холму, под деревом которого уже была вырыта яма. Вместо саркофага был наскоро сколоченный деревянный гроб, в котором лежало мертвое тело. Да, именно тело, я не мог назвать его по имени. Серая кожа, остро торчащие скулы на скрюченном от боли лице, длинные тусклые волосы, украшенные полевыми цветами, напряженные руки, что больше походили на кости, чем на обычные конечности. На её животе лежал плед, закрывающий огромную рану, а буквально в метре мирно сопела её дочка на чужих руках. Вокруг гроба царило идеальное молчание, слез было пролито намного больше, чем слов. Оба мужа не издали ни звука. Все это время они лишь смотрели в лицо Эолин, пытаясь насмотреться на неё прежде, чем её засыплет землей. По их щекам бежали молчаливые влажные дорожки, подбородки дрожали, и оборотень сдался первым, рухнув наземь и спрятав лицо за волосами.
