- Зачем вы его отпустили? – глубокий голос был не то что неприятен правителю Тул, но вездесущность генерала, в котором все равно чувствовалась кровь ассасина, иногда досаждала Рхетту, тем более что, кто бы сомневался, он не пропустил столь фееричное появление Верховного жреца в сопровождении своих некогда собратьев. – Не вы ли говорили, что мальчишке суждено сыграть весомую роль в ваших планах?
- Ещё не время, мой генерал, - обернувшись, Рхетт, оценив безупречность внешнего вида стройного омеги, щелкнул пальцами, после чего прямо посреди зала появилось большое зеркало-портал. – Ещё не время.
- Как скажите, император, - генерал поклонился, но только потому, что того требовал устав, а после широким шагом прошел мимо зеркала, которое уже покрылось рябью, являя, как по его мнению, мерзкое лицо не менее мерзкого человека со шрамом на щеке.
На этот раз перемещение при помощи Врат Меджумирья не вызвало у Яна никакого восторга, он не зажмуривался и не пробовал прикоснуться к белоснежно-голубоватым нитям, уже зная, что сейчас и его тела, как такового, не существует, и каждый, проходя Врата, видит то, что соответствует его магии и помыслам. Но самому юному мольфару было все равно до того, что означает его собственное виденье Врат, поскольку он чувствовал, что его испытание ещё не закончено, и что по прибытию в Аламут уже ничего не будет так, как прежде.
Выход из Врат был подобен вспышке света, после которой исчезли все нити, а он сам оказался в неизвестной ему комнате, в которой кроме круглого стола и дюжины стульев больше не было ничего. Он сразу же почувствовал магию этого места, сильную, напирающую, ментальную, которая, как понял Ян, связывала помещение с аль-шей. Значит, эта комната не что иное, как зал для совещаний даи, и, получается, владыка Ассеи уже знает о его прибытии, так что поддаваться слабости рано, пока ещё рано.
Магия комнаты неприятно, мелким звоном, давила на слух, по крайней мере, именно так он воспринимал наложенное на зал для совещаний ментальное заклинание, поэтому, недовольно фыркнув, Ян щелкнул пальцами, и неприятный фон вибрации нитей заклинания сразу же исчез. Хотя все так просто выглядело только со стороны, на самом деле юноша применил невербальное защитное заклинание, которому его обучил Рхетт, и которое он оттачивал и отрабатывал множество раз, пока добился того, что заковыристую фразу не нужно было произносить вслух, привязав её к простому движению. Возможно, не стоило этого делать, так как его магию определенно почувствовали, причем не только аль-шей, но и трое ассасинов, которые сейчас стояли за его спиной, но он думал в первую очередь о своем ребёнке, которому могла навредить ментальная магия, а все остальное он сможет объяснить.
Да, нужно было обернуться и, наконец, посмотреть в глаза тем, кто пришел за ним, в том числе и своему папе, и возлюбленному. Наверное, он просто ещё не верил, не мог осознать того, что ещё пару минут назад он сражался с императором Тул, а уже сейчас стоит посреди зала для совещаний в Аламуте, хотя после дворцовой роскоши Тартары, крепость показалась ему мрачной, темной и далеко негостеприимной. Нет, это не его дом, не то место, куда он хотел вернуться, пусть здесь и был его возлюбленный, его друзья, его папа, в конце-то концов, но даже за все время до похищения он не чувствовал себя таким чужим и инородным в этом месте, как сейчас. Да, пребывание в Тул изменило его, но не настолько же, чтобы полностью отречься от привычного мира, тем боле что, по сути, он не изменился, просто играл роль, как играл её и Рхетт, ведь император был ещё тем затейником, но теперь-то надобность в маске отпала, и он мог не прятать истинного себя за стеной величественного отчуждения и холодности. Так почему же ему было так тяжело даже улыбнуться? Почему спина до сих пор упрямо прямая, подбородок чуть вздернут, а взгляд холоден, как аркольнская сталь? Неужели он, и правда, сломался, так и не поняв, что все это время Рхетт не приручал его, а менял его сущность, открывая перед ним мир, полный боли, ненависти и несправедливости?
