Да, он пытался быть прежним, утолил несуществующий голод, отогрелся от внутреннего озноба в горячей купальне, перекинулся с Кьярдом парой ничего незначащих фраз, затушил свечи, оставив лишь единую, самую тусклую, на столе, чтобы тени не тянулись к нему и не шептали о том, что стены крепости опутаны темной, зловонной магией, и, подойдя к кровати, застыл, понимая, что в том месте, которое он начал считать своим домом, ему все чуждо. Ян не помнил, как сбросил халат и просторные штаны, как ладони привычно скользнули по мягкости тулского бархата и хлопка, как пальцы проворно шнуровали рубашку, а после затягивали ремни, как руки покрывал узор перчаток и как обыденной тяжестью к его боку прильнул меч его врага, но это было единственным, что в тот момент казалось омеге привычным. Да, в темно-синем мундире полковника Тул, с острым клинком в ножнах, оградив себя магическим барьером, юный мольфар чувствовал себя привычно и спокойно. Ян Риверс чувствовал себя самим собой.
Папа порывался что-то рассказать ему о том, что означает быть мольфаром, какой долг, какие обязанности, какие свершения на него были возложены Великой Матерью, и каких запретов стоит придерживаться, чтобы достойно нести крест жреца Культа.
- Достойно? – он уже стоял у окна, кровавая ночь только вступила в свои права, тени скользили у его ног, лаская носки сапог, словно заигрывая, соблазняя, маня за собой, а Завир так и остался на диване, смотря ему в спину, и Яну было все равно, этот пристальный взгляд не будил в нем желание обернуться, не было чувства дискомфорта, только пустота и лед, который скрежетал у него внутри обломками ещё треплющихся под его толщей чувств. – Разве достойны были твои деяния, папа? Разве достоин ты сам говорить мне о подобном?
- Не суди, Ян, - со вздохом ответил Завир, медленно плетя узор полога сна, который накрывал собой всю крепость, рождая искусственную тишину, но обтекал его мальчика, словно вода камень – камень насильно пробужденной магии. – Великая Мать мне и арлег, и судья, и палач. Моя жизнь была слишком длинной, чтобы я не наделал ошибок, и слишком короткой, чтобы я мог их искупить, но ты, Ян, - верховный жрец слегка нахмурился, чувствуя, сильную ментальную магию, которая, словно нож масло, резала узор его заклятия, неусыпно наблюдая за магами вездесущим оком правителя, - ты ещё можешь все изменить.
- Изменить что? – воздух был липким, слегка терпким, обволакивающим и душным, им было тяжело дышать, приторно, вязко, до спазмов в груди и бисеринок пота на висках, и чернота уже не казалась такой инородной, от неё веяло легкой, пусть и свирепой прохладой, словно та черпала свой исток из ледяных пустынь Аркольна. – Рассенов? Людей? Ассасинов? Весь мир? Или, все-таки, кого? – Ян, может быть, и фыркнул бы, если бы не понимал, что суть мольфаров – это вечное вмешательство, бесполезное, беспричинное, безвозмездное, как по его мнению, но Завир слишком долго был преданным жрецом Культа, чтобы переубеждать его в том, что арлеги не ниспосылают предназначения, и что, зачастую, мы зрим не истину, а всего лишь лицедейство.
- Себя, сын, - тихо ответил Завир, всматриваясь в кровавый след холодных лучей Лели на девственно белесом ковре и видя в нем больше, нежели краски ночи, видя в нем начало нового дня. – Прими свою сущность мольфара, не следуя по ложному пути, по пути силы, а не разума, не поддавайся пламени внутри себя, не… - омега плотно стиснул кулаки, неслышно, конечно же, но магам и ненужно смотреть, чтобы чувствовать, - не повторяй мои ошибки.
- У меня нет амбиций, папа, - амбициям просто нет места в кромешной пустоте, но об этом он Завиру не скажет, не хочет причинять ему боль, любит, несмотря ни на что, и вновь-таки молчит об этом, потому что даже у стен есть уши, у стен Аламута они точно есть, а свои слабости нужно хранить глубоко в себе, чтобы никто не усомнился в твоей силе. – Сейчас моя цель – покинуть крепость, а дальше… - юный мольфар призадумался, точнее, только сделал видимость, потому что для самого себя он уже все решил, - по крайней мере, следовать пути жреца Великой Матери я не намерен.
- Договор, Ян, - у мольфаров своя магия, они не заклинают стихии, не владеют их сущностями, не взывают к теням и черным истокам Преисподней, их питает синее пламя храмов Великой Матери, поэтому его сын, мольфар, не мог, не должен, не способен использовать магию демонов, даже молния – это магия его ребёнка, поэтому Завир так переживал за Яна, чувствуя в нем нити магического договора, которым омега добровольно связал себя с императором Тул. – В чем суть твоего договора с Рхеттом?
- Ни в чем, - ровно ответил Ян, даже не удивившись тому, что папа заметил магическую печать нерушимого договора, который для самого юноши действительно не имел никакого значения. – Возможно, он никогда и не вступит в силу, а, возможно… – и снова никаких эмоций, просто пауза, чтобы таки отогнать от себя назойливого некроманта и его вездесущих лазутчиков-мышей, так и не дав им выведать ничего стоящего, - когда-нибудь он станет моим ошейником.
