Это были его последние слова, ровно до того момента, пока кровавый диск Лели не возвысился над Рипейскими горами в полную силу, ознаменовав переход ночи в ночь, но дня былого в день грядущий. И ничего не принес этот день. Не стали стены Аламута родными. Не стали покои восточной башни его домом. Не скрипнула дверь, как раньше, и мягкие шаги опытного воина не растопили тишину. Не опалило мерное дыхание его губы и не убрали мозолистые ладони огненные пряди с его лба. Не возникло ощущение защищенности. Не обожгла метка запястье. Не прозвучали музыкой слова любви. И не утонул его собственный ответ в жадной ласке. Все в прошлом. Два прошлых. Словно вырванный клок. Словно стебель без корня. Словно лист. Последний на иссохшем древе, но упорно цепляющийся за истлевшую, черную ветку своим огрубевшим корешком.
Вечность измеряется мигом. Именно тем, которого ожидаешь, затаив дыхание и слыша лишь биение пульса в висках. Именно тем, когда глаза, до рези, до боли, до сухих слез, всматриваются в темноту, на кромке которой начинает рдеть алый восход. Именно тем, когда пальцы ещё сильнее сжимаются на рукоятке меча, просто цепляясь, чтобы чувствовать подле себя хоть что-то материальное, чтобы одиночество не обессилило эти самые руки, и они не опустились перед грядущей тягостью перемен. Именно тем, когда медленным, наползающим, скрипящим инеем покрывается сердце, запечатывая в себе все былые чувства. И остается только маленький комочек тепла. Тот, единственный, лучик, который не позволяет поддаться тьме и схоронить свою душу. Его свет. Его будущее. Вся его жизнь. Его сын. Отныне и навеки весь его мир.
Первый луч яркого диска Деи озарил шпили Рипейских гор, и в ту же песчинку Числобога дверь в комнату отворилась, потоком сырого сквозняка задувая слабый огонёк огарка свечи. Решительные шаги двух альф. Мягкая поступь умудренного омеги. Робкие шажки ещё не пробудившегося мальчишки. Но Ян не обернулся. В этом не было необходимости. Ведь что он мог увидеть в глазах тех, кто презирал его? Что могли сказать ему те, в чьем восприятии он был шлюхой и предателем? Чем он сам мог ответить тем, которые не так давно были его врагом, другом и названным братом?
Пустота. Она звенела, пусть в комнате сейчас и находилось четыре взрослых особи, четыре мага, мощных мага, не терпящих неуважения к своей силе, благословленные арлегами на великие деяния. Пунктуальность не стала неожиданностью. Ян чувствовал, понимал, насколько важен для аль-шей обряд родственности крови, и в то же время осознавал, что исход ритуала решит не только его судьбу, но и судьбу тех, кто был связан с ним нитью своей судьбы. Путь мольфара тяжел? Чушь! Он невыносим! Точнее, если бы груз этой силы, магического истока, его возможного происхождения был возложен только на него одного, то он бы, не мешкая, бросился бы в вихрь, вырывал бы свою свободу магическими всплесками и взмахами меча, но даже сейчас, тщательно скрывая свои слабости, Ян не мог поставить под удар папу и своего ребёнка. Ему оставалось только искать выход. В любой ситуации, даже если уже исход сражения ясен, а победитель устремил острие меча тебе в грудь, не стоит принимать свою судьбу, как данность, признавать поражение и подаваться вперед, дабы последний удар сердца замер на лезвии меча противника. Так живут Рассены. До последнего. До победного. До остатней капли гордости, которую демоны уносят с собой в Преисподнюю. И пусть. Пусть мир населен многими расами. Пусть их взгляды кардинально отличаются. Пусть то, что превозносят одни, считается низменным у других, но истина никогда не бывает однозначной. Не бывает потому, что каждый видит мир вокруг себя только собственными глазами.
- Ян Риверс, - как и вчера, голос владыки был уверенным, ровным, властным, впечатляющим, и раньше омега вздрогнул бы, ощутив его альфью силу, но сегодня он чувствовал, что этот человек устал, и его бодрость – всего лишь дань статусу, - готов ли ты пройти обряд родственности крови?
- Да, - сухо ответил юный мольфар. А к чему эмоции? Кто их оценит? Кому они нужны? Кто придаст значение словам человеческого омеги, который, вдруг, оказался мольфаром? Аль-шей хочет убедиться в его происхождении? Владыка Ассеи имеет на это полное право, но Реордэн Вилар – нет. Не мужчина, который желает заполучить себе во владение могущественную силу. Не альфа, чья постель ещё не остыла после ночных утех, но уже ожидает новую игрушку своего хозяина.
- Начинайте, даи Иллисий, - повелительно распорядился Вилар, делая шаг назад, точно к двери, словно преграждая путь, хотя, конечно же, было бы более благоразумным отгородить комнаты мольфаров от всей крепости магическим пологом и приставить к двери опытных воинов, но вряд ли эти меры сдержат двух жрецов Культа. Он сам их не удержит, восьмисотлетнему владыке Ассеи пришлось это признать, но это было не унижение, скорее, стратегическое отступление, чтобы не спугнуть «дичь».
