- Заткнись, Ян, - прошипел Ноэль, чувствуя, как из глубин его души подымается горячая волна гнева, смешанного с клубком других чувств, которую он старался сдержать изо всех сил, дабы, и правда, не поддаться слабости и не пойти легким путем, оставив право решать за мольфаром. – Заткнись и послушай, омега! – не выдержал все-таки, но не потому, что правда колола глаза, не потому, что Ян уже не казался Яном, и даже не потому, что хотелось высказаться в лицо тому, кто слушать его отказывался напрочь, а потому что воин смотрел глубже поверхности, в темень зрачка, видя внутри… Асса! Сколько же всего было внутри! Мальчишку разрывало от эмоций! Но он их держал, причем держал так непринужденно, что действительно своей игрой мог ввести в заблуждения кого угодно, но не его, не Ноэля, который, как маг жизни, все-таки ощущал отголоски внутренней борьбы мольфара.
- Я не виню тебя, - выдох получился глубоким, и слова приобрели оттенок какой-то обреченности, словно на самом деле Торвальд говорил: «Я не виню, но помню», - но омега не стал исправляться, ведь он, и правда, будет помнить, главное, чтобы было с кем разделить эти воспоминания. – Да, мне больно. Да, я не могу смириться. Да…- омега сглотнул, понимая, что выдержка воина все же не дает ему тех сил, которые помогли бы высказать все то, что сейчас было у него на душе, ведь иначе Ноэль не мог, требуя от Яна того же.
- Я не знаю, как мне жить дальше, - на этот раз выдох был усталым, и омега, разорвав зрительный контакт и позволив себе хотя бы на миг забыть о том, что он – ассасин, обессилено присел на диванчик, чинно сложив руки лодочкой между колен и, уже тише, продолжая говорить. – Никто не винит тебя, Ян. По крайней мере, мы с Артом точно нет. Отчасти я сам виноват… - с мыслями собраться было трудно, словно они пауки, которые разбегаются от метлы по разным углам, вот только паутина воспоминаний была слишком плотной, чтобы смести её так же легко, а рассказать… наверное, он просто не привык, не умел, не хотел откровенничать, а, точнее, открывать душу. – Какой из меня воин, ассасин, раз я не смог защитить своего же ребенка?
- Саэль – один из генералов Тул, - ровно ответил Ян, скрестив руки на груди и пристально наблюдая за омегой, так и не сойдя с места. – Пойми, у тебя против него не было шансов. По сути, вообще никто не виноват, - юный маг безразлично пожал плечами, понимая, что сейчас, когда он не смотрит другу в глаза, лгать намного легче, - хотя и скрывать то, что Рхетт послал своих псов именно за мной, нет смысла.
- Саэль? Рхетт? – Ноэль резко повернулся, чувствуя, как пустота внутри снова сменяется гневом. – По именам? И с такой легкостью? – в ответ ему снова пожали плечами, неоднозначно и как-то отстраненно, словно эти имена были всего лишь условностями, обыденными словами, к которым, тем не менее, была привязана вся жизнь человека
- Что же так тебя изменило, Ян? – они молчали всего несколько песчинок, но обеим омегам казалось, что они застыли друг перед другом, вот так вот – глаза в глаза и затаив дыхание, словно пытаясь что-то разглядеть. Что? Один искал прощения. Второй не понимал, зачем оно нужно. Второй хотел правду. Первый не осознавал её важность ещё для кого-то кроме него. Оба не могли подобрать слов, надеясь на то, что кто-то из них заговорит первым, руша эту невидимую стену недопонимания. И каждый молчал, боясь пропустить тот момент, когда второй сделает решающий шаг.
- Не что, а кто, - первым заговорил Ян, понимая, что одними только словами он не сможет уговорить омегу уйти, а применять на нем силу… наверное, на ком-нибудь другом – да, но не на Ноэле, который имел право знать… Точнее, он сам хотел поделиться душевной болью, но никогда не признается в этом, пряча свои слабости за надменностью, прямым взглядом и силой своей магии, пусть это никогда и не излечит его душу, но все-таки поможет сохранить здравость рассудка.
- Дэон, - Ян, ограничившись одним словом, просто поддернул рукав, обнажив запястье, протянул руку, разжимая пальцы, от чего в комнате впервые за два дня вспыхнули все свечи, синим огнем, и застыл, с высоты своего роста наблюдая за тем, как возмущение на лице омеги сменяется паническим удивлением.
