Ян хотел, чтобы он забыл, а сам собирался помнить. А ещё вина. Этот взгляд, слегка затравленный, но ровный, прямой, открытый, как вызов самой судьбе, не оставлял сомнений в том, что омега возложил на себя ответственность за случившееся с ним, с Ноэлем, и его не рожденным сыном. Но если бы это была только ответственность! Это было бремя, словно тяжелый плащ укутавшее плечи юноши, который при всем при этом все равно держал спину напряженно-ровной. Это был крест, как тот, на котором в Аркольне изменщиков и предателей распинали под пялящими лучами Деи, чтобы падший смог искупить свою вину перед арлегом, которого почитали лишь вампиры, именуя его Богом. Это была ноша, которую Ян добровольно, не жертвуя, просто принимая последствия за содеянное с завидной гордостью, взял на себя, очевидно, решив, что тем самым он сможет как-то приуменьшить боль своего друга. Но боль только разрасталась, и у Ноэля не было этому объяснения, хотя он должен был… должен был ненавидеть, должен был позволить Яну Риверсу принять на себя грех убийства его ребёнка.
Шаг получился робким и неуверенным, но и это показалось Ноэлю чудом, так как магия вокруг него была настолько плотной, что его тяготило даже собственное дыхание, хотя омега и понимал, что занавес призрачный, обманчивый, иллюзорный, что Ян никогда бы не причинил ему реального вреда, поэтому и не обращал внимания на то, как сдавливает грудь и бухает в висках, как ноет шрам, от которого осталась лишь белесая вязь тонкого узора, и как щиплет глаза от режущей темноты, в которой терялись серебристые лучи Лели.
- Прости, - едва слышно, но все-таки сухо, бесцветно, одними лишь губами, прошептал Ян, отступая назад, словно опасаясь того, что расстояние в два, а не в три шага может разрушить тот хрупкий барьер, за которым он прятал свои истинные эмоции. Он думал, что Рхетт своими речами и трудами искоренил из памяти его души то, что люди называют чувствами, и так оно и было… было бы, если бы не крохотная жизнь у него под сердцем, и не омега, в смерти сына которого он бы повинен.
Наверное, он ждал именно этого момента. Ждал для того, чтобы, наконец, выплеснуть свои эмоции, те, которые приберег именно для Ноэля, для того, чтобы показать омеге, насколько ему жаль, что все получилось так, как получилось, за все эти стечения обстоятельств, следствием которых была только боль, и за то, что больше не сможет быть его другом, потому что Аламут – не его дом, а Дэон – больше не его альфа.
- Ян… – прошептал в ответ полуэльф, не веря в то, что человека можно сломать так искусно, сломать, сделав сильным. – Что с тобой произошло? Кто… - и ещё один шаг, уже более смелый, пусть мольфар и смотрел на него с предосторожностью, при этом не делая ответного шага назад. – Кто сделал это с тобой?
- Произошло? – Ян иронично вскинул бровь, улыбаясь, кажется, безумно, только не сумасшедше, а именно безумно, потому что сейчас он не думал, только чувствовал, старался ухватить эти эмоции за их витиеватые хвосты и запихнуть их обратно, в бездну, на дне которой он похоронил все, что было ему дорого ранее, и маг даже в густой полутьме, увидел свое отражение в глазах омеги – и правда, безумное чудовище, возомнившее себя вершителем судеб.
- А то ты не знаешь, Ноэль, - голос сочился ядом, и Риверсу было больно, ведь он хотел попросить прощения, стать на колени перед омегой и вымаливать у него отпущение, но было ещё слишком рано… или уже поздно. В любом случае, Ноэлю не место здесь, в этой комнате, рядом с ним, ведь аль-шей, в пылу, не разделяет на соратников и врагов, занося меч над головами всех, повинно преклоненных перед ним, и в случае с мольфарами исключения не будет. Досадно. И капельки слез уже скребутся в уголках глаз, словно надоедливая мошкара, которая стучится в окно, не понимая, что невидимость обманчивого барьера ещё не означает его отсутствие.
- Из-за меня умер твой сын, - и снова холодно, как констатация, словно и не мечтали они с полуэльфом о том, что альфочка Торвальд, возможно, когда-нибудь поставит свою метку на омежке Вилар, и они станут одной, большой семьей, по которой скучал сам Ян, и которой так не хватало Ноэлю. – Да и ты сам, насколько я осведомлен, теперь бесплоден, - говорить не было больно, больно было слушать самого себя, больно было смотреть на то, как ставшие тонкими ладошки омеги сжимаются в плотные кулачки, и как он тяжело дышит, стараясь смотреть в ответ прямо и уверенно. Если бы он только знал, что у него есть время… Впрочем, не стоит питать надежды, тем более в том случае, если сам же собираешься их разрушить.
