Мольфары были истреблены расами? Да, так оно и было, но почему же тогда Велика Мать, та, что дала жизнь всем арлегам, та, чей огонь способен умертвить живое и возродить умершее, не заступилась за детей своих покорных? Почему шепотом приказывала им то, что и привело преданных жрецов к верной гибели? Почему, дав силу, запретила ей же пользоваться? Почему она так гневно, пылко и стремительно карает тех, кто поддался сомнению и собственному желанию? Не для того ли, чтобы не открылась великим магам какая-то истина? Например… например, что все в этом мире лишь часть какого-то плана, а мольфары – его исполнители? Может, причиной его появления в Тул действительно была не борьба, а знание? Может, и правда, если из цепи вырвать хотя бы одно звено, то разрушится вся паутина?..
Состояние отрешенность отхлынуло так же быстро, как уходит в море высокий вал, обнажая песчаный берег, на котором беспомощно барахтается мелкая рыбешка, ставшая лишь случайной жертвой могущественной стихии. И Ян тоже барахтался. В темноте, которая обволакивала его густым полнолунным туманом. Под куполом небосвода, из которого одновременно сорвались и устремились к горизонту сотни звезд. В высокой мокрой траве, которая о чем-то шептала, пытаясь успокоить, и низко склоняла свои лепестки и бутоны, будто скорбя вместе с ним. На холодной земле, в которую он впивался пальцами и из которой вырывал клоки, которую поливал своими слезами и о которую пытался заглушить собственные крики.
Его разрывала боль, а все вокруг дышало и пело. Ему только что вырвали сердце, но жизнь в мире вокруг не перестала бить ключом. Его душу исковеркали и бросили истекать кровью, а все вокруг наполняло его тело силами, отдавая свою магию. Он сам отказывался жить дальше, а природа будто качала его на своих невидимых руках, успокаивая и убаюкивая.
Значит, вот как оно на самом деле: полноправным, всецело пробудившимся и раскрывшимся мольфаром юный омега становится только тогда, когда умирает его родитель. Жестоко, но справедливо, ибо во всем должен быть баланс сил – вот что говорил в нем жрец Культа. Возможно, он бы принял это, как данность, чувствуя, что в мерном шелесте высокой травы зарождается едва уловимая нить шепота, от которого тело покрывалось благоговейными мурашками, а сердце снова и снова заходилось в шальном ритме, но Ян вырос, как даариец, человек, обычный омега, а его воля и разум были закалены сталью и песками Тул, холодом и неприступностью Аламута, верой и предательством близких людей, и именно поэтому он сопротивлялся.
Шепот тянул за собой, ненавязчиво подталкивал все забыть и отпустить свою боль. Но Ян не хотел отпускать, понимая, что вместе с болью, какой бы глубокой и въедчивой она ни была, он лишится и воспоминаний, воспоминаний о том, кто обменял свою жизнь на его.
Что сделал Завир? Почему до этого, несмотря на все прегрешения и проступки, без учета того, что главный завет Великой Матери был нарушен несколько раз, его папа избежал наказания, и именно сейчас, свершив что-то, расплатился за них всех с улыбкой на устах? Завир ушел к Миринаэль – вот что помнил Ян, отчаянно цепляясь за росяную траву и ударяясь лбом о землю, чтобы не поддаться чарующему туману властного шепота – но, что сильный маг сотворил с эльфийкой, омега не мог даже предположить. Не убил же он её? Нет, на такое, тем более ради собственной выгоды, Верховный жрец точно не пошел бы, но тогда – что? Что могло быть серьезнее и греховнее убийства, что за это «нечто» его папа сразу же был поглощен синим пламенем?
И снова, получается, Завир скрыл от него правду, считая, что поступает во благо. Ян отказывался понимать это, потому что, как говорил ему Рхетт, зачастую именно благими намерениями вымощена дорога в Преисподнюю, что, похоже, было чистой правдой. А не правит ли Преисподней эта самая Великая Мать? Не является ли та, чье имя было запрещено Родом и забыто собственными детьми, владычицей темени, которая поглощает и терзает грешников?
Ян вскинул голову, когда шепот в его голове взорвался криком, а после утих, оставляя после себя лишь шум ветра да шелест травы. Омега не хотел в это верить, отказывался от своего наследия, разрывался между долгом и чувствами, но все равно принимал в себя силу, которая теперь лилась в него бурным потоком, буквально сотрясая его тело огненными волнами магии мольфаров.
