Еще недавно полагали – и сам Сократ тоже, – что философия и демократия – сестры-близнецы, одновременно порожденные человеческим духом, и что они помогают друг другу развиваться. Разве не прибегают они обе к использованию речи, искусству совместных размышлений, к необходимости аргументировать, не заботятся о том, чтобы обсудить мнения, прежде чем принять правильное решение? Но философия, которая сопутствовала демократическому процессу, споткнулась на суде над Сократом. Его уничтожили не за то, что он делал, а за то, что думал. В обществе, которое поддерживало свободу высказывания граждан, Сократ умер во имя своих идей. Отныне философ олицетворял интеллектуала, ставшего искупительной жертвой политики.
На следующий день после исполнения приговора потрясенный Платон порвал с демократией. Он категорически отверг институты, на которых вырос, ибо они нарушали стабильность. Теперь он боялся народа как огня – порой слишком пылкого огня, который невозможно потушить, но зачастую слишком смирного перед лицом угрозы. Последующие десятилетия Платон посвятил размышлениям о системе, которую следует создать взамен той, что убила его учителя. В своих книгах, скрываясь под маской Сократа, он описывал новый строй – идеальный, поскольку естественный, соответствующий природе людей, из которых одни созданы, чтобы приказывать, другие – чтобы служить, третьи – чтобы молиться, кто-то – чтобы сражаться, а еще кто-то – чтобы обрабатывать землю. Одним словом, Платон, как я на Тире, подвергся искушению пчелой. Улей представляет собой совершенное общество. Каждая пчела занимает свое место: царица, которая приносит потомство; оплодотворяющие ее трутни; пчелы, которые работают и, в зависимости от своего возраста, занимаются уборкой, добывают пропитание, наводят порядок, строят, разносят пыльцу, охраняют улей или собирают мед.
Выдвигая подобные теории, Платон, подобно другим учителям философской школы, оторвался от большинства, ибо безумная жестокость Тридцати тиранов сделала всех афинян демократами.
Однажды Никомах отважился возразить Платону. Глупо, но от его бархатного и чувственного голоса я залился краской. Мне стоило немалых усилий сосредоточиться, чтобы оценить обоснованность его суждений.
– Порядок, четкость и незыблемость улья зависят от пчел. Однако как можешь ты, Платон, сравнивать человека с пчелой? Пчелы несвободны. Они несвободны требовать то или иное. Несвободны выбрать ту или иную роль или работу. Несвободны стремиться к власти, противостоять ей или от нее бежать. Ты хочешь реорганизовать общество, но главное, Платон, ты мечтаешь переделать человечество. Ты надеешься, что мы другие.
– Я хочу избежать беспорядка. Я размышляю над созданием общества без кризиса.
– Общества без личностей! Не бывает общества без кризиса! А политика разве не сводится всего лишь к искусству управлять кризисами?
У Сократа Платон научился получать удовольствие, рассматривая суждения, которые ставят под сомнение его собственные, и теперь с наслаждением затеял с Никомахом жаркий спор. Я же едва мог за ними уследить, поскольку, когда юноша взмахнул рукой, я на мгновение увидел его подмышку, обтягивающую его ребра кожу, и это зрелище буквально ослепило меня.
Между уроками Аристотель и Никомах любили вести диалоги, что разжигало мою ревность. Никомах, с его гладким лбом, воинственно выставленным подбородком и пронзительным взором, казался мне еще обольстительнее, когда спорил. Аристотель тоже склонялся к мысли, что Платон заблуждается: человек есть животное политическое, для решения конфликтов обладающее речью. Никомах утверждал, что Платону, вместо того чтобы бесконечно изобличать кризис афинской демократии, следовало бы рассматривать демократию как вечное стремление уравновесить линии напряжения. Если пытаться покончить с кризисами, одержимо навязывая покой и застой, государство скатится к тирании и олигархии[72].
Никомах завладел моим существованием. Если днем, повсюду следуя за ним по пятам, мне еще удавалось сдержаться и не признаться ему в своей страсти, то пространство ночных сновидений давало мне полную свободу, и нередко я, равно счастливый и потрясенный, пробуждался от сладострастных сцен и воображаемых объятий, казавшихся мне реальными. Я был уязвлен тем, до какой степени образ этого юноши преследует меня.
Накануне Тесмофорий я поднялся на Акрополь, чтобы проверить наш почтовый ящик. И обнаружил папирус. У меня сильно забилось сердце – я уже говорил себе, что Нура вот-вот появится, разъяснит мне, что происходит, и придумает, как мне избавиться от Никомаха.
Послание сводилось к одной лаконичной фразе.
Оглушенный, я не нашел ничего лучше, чем спуститься в Академию. Думать не получалось. Я мгновенно решал проблемы абстрактного и общего свойства, однако оказался решительно не способен обуздать свое влечение, эмоции и чувства.
