Прежде чем задать этот вопрос, я долго колебался. Он казался мне чересчур лобовым. Не сочтет ли Нура, что так я выражаю желание увидеться с ней? Или возобновить отношения? Я опасался сделать неверный шаг. Хотя, по правде говоря, кто на этой земле, кроме Нуры, еще будил во мне чувства? На сей раз, в отличие от моего пребывания в Дельфах, не она стала причиной моего приступа мизантропии – он был вызван печалью от утраты незаменимых для меня людей. В поддержке я не нуждался, поскольку давно превозмог потребность в утешении. Но мне хотелось узнать, как живет женщина, которую я беспрерывно любил всю свою жизнь.
Спускаясь с Акрополя, я был настолько поглощен своими мыслями, что не заметил одной сцены.
Какой-то скульптор реставрировал статуи портика – некоторые из них разбил ураган. Когда я сбегал по ступеням, одна статуя не выдержала напора зубила и рухнула. Я как раз находился внизу, и она пробила мне голову.
Никогда не забуду своего пробуждения после этого происшествия. Я лежал на костре, который при помощи хвороста пытался запалить какой-то человек с фитилем. Меня сжигали. Наверняка меня сочли мертвым. А может, я и умер?
Я взвыл.
Перепуганная похоронная команда тоже завопила от ужаса.
Неспособный пошевелиться, я крикнул:
– Вытащите меня отсюда!
Но они словно оцепенели. Тот, что помоложе, догадался, что случилось, и выплеснул на разгорающееся пламя ведро воды. Другой схватил одеяло. На помощь прибежали их товарищи. Наконец им удалось укротить и потушить пылающий огонь. Как же обрадовались эти славные парни! Они смеялись и плясали вокруг меня. Еще бы: они, наемники смерти, спасли жизнь! Теперь до конца своих дней они будут рассказывать эту историю…
Меня на носилках доставили на постоялый двор. Чудесным образом воришки не растащили мои пожитки, и я смог вознаградить своих благодетелей несколькими серебряными монетами. Прежде чем покинуть меня, они пригласили ко мне лекарей, каковые, по своему обыкновению, чередовали здравомыслие и несуразности.
Мне потребовалось три месяца, чтобы восстановиться: рана на голове зарубцевалась, волосы отросли, заметные шрамы на лице начали разглаживаться.
И я наконец явился в Академию.
Платон или, скорее, претендующий на это имя старик, который направился мне навстречу, мгновенно узнал меня:
– Аргус! Ты родственник Аргуса, не иначе! Как твой отец? Он ведь удалился на Тиру, верно?
Я без зазрения совести наплел ему историю о кончине отца – то есть своей собственной. Я чуть было не разозлился, когда он упомянул «безобразную Ксантиппу», однако сдержал свое возмущение, поскольку Платон сказал о ней всего лишь то, что было принято не задумываясь повторять на все лады.
– Твой отец присутствовал при кончине Сократа?
– Вот уж не знаю.
– Прочтешь, что я об этом написал[71].
В последовавшие за нашим разговором часы я узнал, что Сократ не просто не забыт – он только больше прославился. Мало того что возле агоры возвышается его статуя – его имя передается из уст в уста. Став после смерти более великим, чем при жизни, он стал олицетворением философии. Его кончина выделила его среди софистов: ни один учитель риторики или чего бы то ни было не бросал вызова своим обвинителям, все спасали свою шкуру, полагая себя в основном носителями умения извернуться, а не знания. Ставший мучеником истины Сократ придал мышлению благородства.
– Присоединимся к твоим будущим товарищам.
Два десятка учащихся поприветствовали меня. Перед одним из них Платон шепнул мне на ухо:
– Этот – лучший. Я прозвал его Мозг.
Я пожал руку увешанному украшениями приземистому коротышке со странно тонкими ногами и маленькими, глубоко посаженными глазами. Родом он был с полуострова Халкидики, и звали его Аристотель.
– И наконец, самый младший – он записался последним и прибыл месяц назад, Никомах.
И тут произошло нечто неожиданное. Меня охватил озноб, на спине выступили капли пота, а низ живота заполыхал огнем: вид этого мальчика разжег во мне желание. Я мгновенно почувствовал его притягательность. Мне требовалось немедленно познакомиться с ним, подружиться, прикоснуться к нему…
Никомах улыбнулся мне. Сияние его лица лишило меня дара речи. Таинственным образом все вокруг нас замерло. Он обратился ко мне с какими-то словами, которых я не понял. Он повторил. Я покачал головой. Все прыснули.
Застигнутый врасплох, я не смог скрыть волнения, что не осталось незамеченным. Ученики подшучивали надо мной, однако не насмехались, поскольку многие здесь были связаны любовными узами с мужчинами.
День продолжался. Я испытывал мучительное раздвоение: с одной стороны, меня захватили лекции Платона и мое сознание взволновалось, с другой – тело мое тоже волновалось, стоило мне повернуться к Никомаху.
