К часу сиесты улицы понемногу опустели. В редкие моменты, когда афиняне оказывались дома, жилища служили им прохладным и тенистым укрытием. Однако время от времени мне навстречу попадались одетые с изысканной скромностью, без излишеств, молодые мужчины и женщины с аристократическими манерами. Миновав несколько присыпанных легкой пылью и окаймленных чахлыми деревцами дорожек, я стал подниматься на холм Ликавитос. Тропу, пересекавшую редкую сосновую рощицу, не прерывала ни одна постройка. В прохладной тени среди смолистых запахов я не ощущал жары и двигался энергично, словно вершина манила меня. Оглушительно звенели цикады, чей хор напоминал звук атаки смычка на струну.
Когда я взобрался наверх, передо мной распахнулась панорама города. Прямо передо мной высился Акрополь, а вокруг раскинулись многочисленные городские кварталы. Здесь, на высоте, воздух вновь повстречался с дыханием моря. Словно ориентир среди всего, что располагалось по четырем сторонам города, подобно вулкану в центре острова, сиял Акрополь, не столь величественный, каким казался, когда я прогуливался у его подножия, но более безмятежный, открытый, снисходительный и наставительный. Он освещал, подчинял себе, держал под контролем и один представлял собой весь город.
Хотя на равнине отчетливо вырисовывались храмы, они не отделялись от каменистой почвы, на которой стояли. Их присутствие казалось навсегда установившейся здесь очевидностью. Обладающий непреложным влиянием Пантеон, строгий и грандиозный, добавлял священному величию необходимый штрих роскоши. Идеал равновесия вписывался в камень, мечта о гармонии читалась в небесной лазури.
Отныне я лучше понимал, что привлекло и продолжало привлекать меня сюда. Эта цивилизация сопротивлялась упадку, которому подвержено все: она стремилась увековечить красоту и мгновение. Она воспевала великолепие и удерживала его, чтобы сохранить в камне. В этом чувствовалось некое упоение вечностью. Иными словами, Афины – город столь же мудрый, сколь и сумасшедший – были сродни человеку. Вглядываясь в Акрополь, я ощущал тот внутренний порыв, что заставлял одновременно наслаждаться и вопрошать. Трагедия, философия и демократия размышляли над нашим положением, приветствуя его, доказывая благородство сомнения, двойственность всякого поступка, спорность любого решения. Этот город представлял собой сгусток жизни и вымысла. Под его воздействием я вновь захотел присоединиться к Истории. Оглянувшись назад, я осознал, что на Тире испытывал апатию, скуку провинциальной жизни – вялость, которую смягчает приятная и тоскливая истома.
И вдруг какой-то голос во мне выкрикнул, что в стенах Акрополя меня что-то ожидает.
Я слышал зов.
Вот почему я сюда вернулся…
Однако, понимая, что не смогу спуститься с Ликавитоса и в срок подняться к пропилеям, я не шелохнулся.
Когда солнце померкло, город сделался лиловым, и в теплом воздухе, от которого кружилась голова, я вспомнил про Сапфо. Она тоже была там, в Афинах, и я внезапно понял, почему фиолетовый, лиловый, пурпурный по-гречески означает «прекрасный».
Я долго еще стоял, черпая силы в городе, который расправил под луной свои высокие молчаливые колонны.
Завтра я иду на свидание.
На рассвете я выскочил с постоялого двора и бросился к Акрополю. Я не успел полюбоваться прекрасными скульптурами, чьи натертые воском обнаженные тела покрывала шелковистая патина, которая придавала известняку иллюзию кожи. Я стремительно пересек агору, с ее гомоном, болтовней, взрывами смеха, неистовыми перебранками и рынком, куда приманивали покупателей пирамиды зеленых овощей, горы золотистых фруктов, грозди белого и фиолетового винограда и груды яблок, и поднялся на Акрополь, это совершенное место из безупречного мрамора.
Когда-то, перед бегством, я принес в храм письмо. В этом послании, написанном после кончины Сократа, я сообщал Нуре о своем намерении на долгие годы укрыться на Тире. Прочла ли она? Ответила ли?
Я топтался перед статуей Афины, подкарауливая момент, когда храм совершенно опустеет, потом сдвинул светильник и открыл лючок. На дне нашего тайника лежал папирус.
Очень похоже на Нуру: она хотела знать обо мне, не сообщая ничего о себе. Я закрыл ящик и вернулся в подходящий квартал, где можно было раздобыть принадлежности для письма. Спустя два часа я снова опустился на колени перед статуей Афины, чтобы положить в тайник свой ответ.
