Ба! Да это же Анатолий Иванович. — догадался я — Начальник мой дорогой. — и такая тоска меня охватила, что заплакал я навзрыд, обняв его за голову, поливая её своими горючими слезами:
— Ах, Анатолий Иванович, Анатолий Иванович! — стонал я сквозь слёзы, всхлипывая: — Что мне Мюнец, что мне ваша кость, хоть большая, хоть малая! Тут жизнь моя оборвалась! — рыдал я, сидя в грязи и прижимая голову притихшего начальника к своей груди.
— Если бы вы её видели… Какая нежная..! Это мечта..! Большая мечта…! — захлёбываясь слезами, хрипел я: — И жизнь должна окончиться сразу после такой любви.
И вдруг с необычайной лёгкостью пришло решение, рывком я выпрямился, забыв об усталости, оглядываясь по сторонам в поисках подходящей ветки, а руки уже привычно расстёгивали пряжку ремня:
— Я сейчас повешусь! — заорал я не своим голосом: — Не нужна мне больше жизнь! Хватит! — напрягая все силы я попытался встать, но упал на четвереньки, что-то, вцепившись в меня мертвой тяжестью, не давало подняться. С удивлением я понял, это Анатолий Иванович, как клещ вцепился в меня.
— Мерзавец, вот мерзавец. — цедил он сквозь зубы: — Я тут в грязи валяюсь, а он с девками развлекается.
Это было так не справедливо! Так не справедливо..! У меня от возмущения аж дыхание перехватило — такую любовь, такую любовь! Назвать «развлечением с девкой».?! Холодное бешенство обуяло меня, молча, развернувшись, я со всей силы лягнул его в бок ногой.
Мы не долго барахтались в грязи, он почти сразу подмял меня, вконец обессилевшего, и хрипел в лицо, плюясь грязью:
— Одумайся, Женя, что ты делаешь? Ведь у меня семья, дети! А ты бросаешь меня на произвол… На смерть! Инвалида! Ради матери своей, отца…
Он заплакал и отпустил меня, усевшись рядом, и размазывая по лицу грязь и слёзы. С трудом приподнялся и я, сел, пытаясь его утешить. Жалко мне его стало до смерти — всё для него сделаю! И как я мог, скотина не благодарная, забыть об Анатолии Ивановиче. Есть у меня дело в жизни! Есть! Его спасу, а там… Не хотелось мне пока думать о будущем.
— Всё, Анатолий Иванович, честное пионерское… — и почему именно пионерское, мелькнуло, и я исправился: — То есть, извините, честное слово, пойду сейчас и найду Мюнеца!
Кряхтя, я поднялся из грязи, совсем уж мы перестали на неё обращать внимание, разве что совсем уж глаза или нос залепит. Анатолий Иванович поднял на меня лицо с промытыми по щекам дорожками от слёз:
— Евгений Денисович, Я убедительнейшим образом прошу вас помочь мне. — и столько тоски и отчаяния звучало в его просьбе: — Ведь случись такое с вами, я бы вас не бросил.
Услыхал я, уже отойдя от него.
— Анатолий Иванович, не грустите, принесу я кость, обязательно принесу! — с надрывом крикнул я ему в ответ.
И вновь, утопая по щиколотки в грязи, бреду я, смертельно утомлённый, цепляясь за ветви кустарника, неизвестно куда за большой берцовой…
Опять таки не знаю, долго ли коротко ли брёл я так, насилу переставляя натруженные ноги, часы ведь шли самым причудливым образом — то часовая стрелка металась, обгоняя секундную, то минутная вдруг уже двигалась навстречу часовой… Понять, что со временем, было не возможно, хоть часы совсем выбрасывай.
Шлёпал я так, шлёпал, петляя среди густых зарослей кустарника, как вдруг наткнулся, обходя очередной куст, на покрытый бурыми ржавыми пятнами борт огромного чёрного от копоти танка. Ни чего не понимая, обошёл я вокруг него, заглянув, без особого любопытства, в развороченное чудовищным взрывом и теперь бесстыдно вскрытое для всеобщего обозрения обгорелое нутро его. Страшно было представить огромную мощь взрыва, потрясшего его внутренности, глядя на скомканную в гармошку рваные листы толстенной брони. Судьба несчастного экипажа сомнений не оставляла, после такого взрыва и останков не остаётся. Но давно уже, видно, это было, не гарь властвовала здесь, а тлен и ржавчина, глубоко въевшаяся в броню, источила она её кроваво-красной чешуёй.
И теперь только обратил я внимание на всю перепаханную бороздами гусеничных следов поверхность болота. Глубокие вмятины от танковых траков, петляя и сплетаясь, почти сплошь покрывали поверхность болота. Громоздились высокими валами вывернутые при поворотах пласты грязи… Видно страшный танковый бой кипел здесь когда-то… А вот и пушка, раздавленная, в немом вопле задрала из-за кустов свою ржавую станину вверх, утопив искорёженный ствол в грязи…
Заглядевшись на пушку, на валяющиеся вокруг неё позеленевшие сплющенные снарядные гильзы, я споткнулся и, скользя по грязи, упал, ощутив под рукой что-то округло-бугристое… Из-под руки на меня, оскалившись в щербатой ухмылке, смотрел чернотой пустых глазниц череп…