– В общем, напрягись и организуй рождение курилок своими силами. Денег нет не только на установку, но даже на материалы, – директор развел руки в стороны, и под это гимнастическое упражнение Яско покинул кабинет.
«Директор думает, что я сдамся, отступлюсь от своего проекта, а я – фиг! – Яско упрямо потряс головой. – Я работяг соберу, объясню ситуацию, и они все поймут как надо!»
Он вышел во двор, обсдедовал территорию вокруг заводских построек. Мусорных куч, в которые сбрасывали разные железки и деревяшки – уголки, профили, рейки, обрезки труб, стояков, прутьев и так далее, было много, даже очень много. Можно было не только десяток мест для курения обиходить, но и построить пару собственных паровозов. Чтобы по городу кататься, ежели поставить паровозы на резиновый ход.
А если собственный ход вернуть, железный, то и в Москву можно будет по рельсам ездить. В общем, перспектива насчет материалов есть. Деревяшек тоже было много натыкано в мусорные кучи. Словом, Яско взялся за работу. Ему, собственно, и помощники не были нужны, он сам умел все делать, без помощников и посредников.
Напарник его по охранной вахте Федор только головой качал да удивлялся, простуженно шмыгая носом:
– И чего тебе, Толян, так неймется? Тебе что, за эти курительные урны зарплату добавят? Да хрен в нос! Скорее убавят. Лежал бы себе в караульной будке, похрапывал, время от времени поднимал голову, чтобы проверить, не стырили ль со двора главную кучу мусора, затем переворачивался бы на другой бок и снова засыпал… А ты чего устроил?
Яско действительно приличные урны для курильщиков нашел – на заброшенной фабрике, где раньше то ли макароны выпускали, то ли ботиночные шнурки, сейчас уже ни макароны не производят, ни шнурки, а облупленным стенам пора присвоить имя Бориса Николаевича Ельцина, который имел самое прямое отношение к хозяйственному развалу Росси, в том числе и этого предприятия. Урны все равно никому не были нужны, и Яско реквизировал их в пользу олифоварочного завода.
Скамейки сколотил. Хотя и не такие изящные, как магазинные, но прочные и, надо полагать, способные долго служить. Прав был Яско: рабочие приняли правила игры, стали курить там, где им было указано. Он хлопнул ладонью о ладонь и ткнул своего напарника рукой в плечо.
– Ну вот, а ты сомневался!
– Да не сомневался я нисколько. Просто считал и считаю, что нам неплохо бы за проявление инициативы повысить зарплату.
Директор похвалил предприимчивого начальника охраны.
– Могу премию выписать: два литра олифы.
– Не надо, – твердым голосом ответил Яско.
– А что? На рынке можно обменять на два десятка яиц.
– Не надо!
– Ну, как знаешь!
Любую работу, какую бы ему ни поручали, Яско привык выполнять честно, чтобы потом стыдно не было, любую, чего бы его ни заставляли делать – чистить картошку или варить суп… Или в детском саду учить пацанят, как правильно надо сморкаться в платок, либо ходить на горшок. Так и здесь.
В конторе он не раз слышал, что планировали получить, скажем, одно количество ценной олифы, а в конечном итоге на складе готовой продукции получали совсем другое. Естественно, меньше, со знаком минус. И это вопреки всем технологическим и прочим нормам. Это что же выходит – олифа в процессе работы испаряется? Или высыхает? Хорошо еще, что не гниет.
Вздыхая и соображая кое-что про себя, Яско исследовал весь периметр заводской ограды, засек несколько дырок, а в одном месте нашел даже замаскированный лаз, в который легко мог протиснуться мотоцикл с груженой люлькой. Это Яско не понравилось. Вот она где, экономическая убыль или прибыль со знаком минус. Он достал из пиджака лист бумаги, усеченный наполовину карандаш (был длинный, стал короткий, зато в кармане пиджака удобно носить), нарисовал небольшую схему и пометил этот лаз жирным крестиком. За этим занятием его застал напарник, по какой-то своей надобности приехавший на завод, – смена-то была не его. Покачал головой и вновь начал удрученно ныть:
– Ох, Толян, Толян! Никак ты не уймешься.
– При чем тут «уймешься» или «не уймешься»? Нам, Федя, за что деньги платят? Зарплатой называется. И отрабатывать ее надо честно.
Напарник невольно вздохнул.
– Малахольный ты, Толян.
– Может быть. Зато честный. Я привык быть честным.
Тем же вечером, – поздним, когда темнота, переходящая в ночь, размывает все предметы и делает пространство слепым, ничего в нем не разобрать, Яско остановил около лаза двух несунов. Поинтересовался:
– Чего надыбали?
Те опешили, будто слово «надыбали» никогда не слышали.
Один из них с трудом приподнял десятилитровую бутыль, в которой плескалась олифа. И было тут её не десять литров, а все одиннадцать – олифа даже сочилась сквозь пробку.
– Да вот, детишкам на молочишко.
– Хм. Детишкам, значит? – Яско огорченно втянул в себя воздух, покачал головой. – Наш завод уже два года не выполняет план.
– А мне-то чего? – Несун, рыжий, тощий, с волосами, залезающими в уши, приподнял одно плечо. – Это не наша забота. Подчеревок на этот счет у меня не должен чесаться, у других пусть чешется.
