Теряться было нельзя, тут каждая секунда на счету, и Яско с ходу вломил ему кулаком в лоб. Как молотом. В руках налетчик держал две десятилитровые канистры. И еще какой-то сверток под мышкой. От такого удара свалился бы не только налетчик, но и какой-нибудь широкогрудый мерин вместе с телегой. Канистры с грохотом закувыркались по полу, а сверток вообще, похоже, повис в воздухе.
Боксерский удар у Яско был хорошо отработан – поставили его там же, в Североморске, в центре подготовки морской пехоты. Хороший центр, в нем могли готовить спортсменов высшего разряда, даже чемпионов мира по каким-нибудь военно-прикладным видам спорта.
– Милиция! – выкрикнул Яско, опережая какие-либо действия лежавшего на полу налетчика. – Шевельнёшься – буду стрелять, – добавил тихим спокойным голосом, предупреждая, что намерения его серьезные. – На поражение!
Громкий голос налетчика не испугал, а вот тихий привел в состояние испуганного онемения. Яско заметил, что из нескольких выключателей света включен только один. Он потянулся и щелкнул еще одним выключателем.
– Ты чего, сдурел? – послышался голос из-за двери. – Хочешь, чтобы этот матрос с кобурой примчался?
Понял Яско, что матрос с кобурой – это он, и когда открылась дверь, проговорил ровным голосом:
– Я уже здесь! – Включил фонарь, который держал в руке, ослепил первого, кто вошел в цех, и тут же резким коротким ударом свалил его с ног. Прокричал что было силы: – Всем на пол! Всем!
Третий налетчик, не успевший что-либо сообразить, послушно распластался у ног Яско.
– Будете рыпаться – получите по пуле! – предупредил Яско. Затем, оттопырив борт куртки, стал говорить себе за пазуху, словно бы в микрофон рации: – Давайте ко мне, ребята! Задержанных трое! Повторяю – трое. Быстрее ко мне, сейчас вязать будем.
– Да что же ты творишь, деятель, пальцем склепанный? – услышал Яско голос одного из лежавших. Голос показался знакомым. Пожалуй, даже очень знакомым.
Потянувшись к стене, Яско защелкал электрическими выключателями. Освещение заполыхало полностью, по всем линиям. К своему удивлению, Яско обнаружил, что голос принадлежал заместителю начальника цеха, в котором сейчас вся эта команда находилась.
Выходит, начальничек, обозвавший его «пальцем склепанным», воровал у самого себя. Вон до чего, выходит, мы докатились! Лица двух других, корчившихся на полу, тоже были знакомы. Свои же, заводские, каждый день на работу являются, отмечаясь в проходной.
И начальник цеха вскоре объявился, будто дежурил за забором, – скорее всего, в кабине грузовика сидел.
Увидев Яско, он просипел недовольно:
– Уволю!
Лежавшие приободрились, стали подниматься с пола.
– Все канистры в цех, – приказал начальник. – Все до единой. Завтра разбираться будем.
Получалось, что воровали тут все – от первых лиц до последних, от начальников цехов до разнорабочих. Воровали даже те, кто по должности стоял выше начальника цеха.
Утром Яско вызвал к себе директор завода. Вежливый в этот раз был – невероятно. Ну будто его снимали в кино для показа на большом экране. Ухватился рукой за спинку стула, придвинул к пришедшему – садитесь, мол, дорогой товарищ Яско. Взял со своего стола ручку, лист бумаги, положил это канцелярское богатство перед Яско. Произнес всего одну фразу, такую же вежливую, как и он сам, – очень душевным, каким-то воркующим голосом:
– Напишите, пожалуйста, заявление об уходе.
Яско не стал ничего спрашивать – все было понятно. Написал заявление и из кабинета директора вышел уже вольным человеком.
На что, на какие шиши было кормить семью, воспитывать Валерку, содержать дом, участок земли, кормивший их картошкой и нежными ранними огурчиками, он не знал. Не знал, и все тут. В голову ничего хорошего не приходило. И когда приятель, живший в конце улицы Прохоренко, позвал его опробовать крепкого домашнего зелья, разведенного свежим черносмородиновым соком, Яско, словно бы его прорвало, пожаловался сырым глубоким вздохом:
– Блин, как жить дальше, не знаю.
– Живи, как все… Главное, чтобы войны не было. И все будет тип-топ.
Приятель налил ему полстакана «уличного ликера», как он называл свой напиток.
– Пробуй!
Яско попробовал, удовлетворенно покачал головой, на губах его появилась неяркая улыбка – напиток был неплохой, даже очень неплохой, но слишком уж человека придавливала беда, никак он не мог выбраться из-под копны мрачного холода, будто снегом, запечатавшим его в своей гибельной глуби, оброс.
– Насчет войны ты прав, – сказал он приятелю, – а вот насчет всего другого… насчет всего другого – не знаю.
– Ты, Толя, будто первый день живешь на белом свете. Посмотри, что творится вокруг! Приглядись внимательнее!
– Не могу понять, и успокоиться не могу – разве можно человека лишать работы лишь за дело, на которое он был поставлен, за правду, за честность? – Яско ожесточенно помотал головой. – Нет, не могу понять и никогда не пойму.
– Сейчас время такое наступило, Толя. Девяностые годы… Все воруют, все тащат. Кто больше наворует, тот и пан.
– А остальные, выходит, пропали?
– Выходит, Толя, пропали.
