Пока Амунд и его люди глушили и резали бычка, Брюнхильд, стараясь отвлечься от смущающих ее помыслов, заглянула в чашу. И неслышно охнула. Вчера они с Рагнаром тайком пробрались в клеть и осмотрели дары, которые Амунд передал Хельги. Там тоже были три багдадские чаши, и на всех трех некий всадник, как видно, царского рода, поражал стрелой или копьем львов или медведей. На одной из чаш он даже сидел верхом не на коне, а на верблюде и пускал стрелы в бегущих ланей. Но эта чаша несла в себе совсем иную повесть. На дне ее бросался в глаза огромный орел с расправленными крыльями. В лапах перед собой он сжимал, держа за бедра, обнаженную женщину с поднятыми руками, вся она была меньше орла. На запястьях и на щиколотках у нее были браслеты – единственная ее одежда, – а в пальцах она сжимала какой-то плод, вроде ягоду, поднеся ее к самому клюву орла.
У Брюнхильд забилось сердце. Дары, которые Амунд вручил ее отцу, означали удачный поход, успешную охоту – похвальба под видом почтительности. Но что значит… это? Орел похищает женщину? Божество в облике орла уносит деву… богиню? Ее пробрала дрожь волнения, будто она получила ясное признание в тех желаниях и намерениях Амунда, о которых он пока не говорил вслух.
Да это же сага о похищении Идунн! Великан Тьяци, повелитель зимних бурь, однажды принял облик орла и похитил богиню вместе с ее яблоками вечной молодости… Брюнхильд еще раз глянула на рисунок. Плод в руке женщины с браслетами напоминал не столько яблоко, сколько ягоду малины, но может, в сарацинских странах такие яблоки?[30]
Великан с севера в облике орла… Орел! У Амунда в Плеснецке есть ловчий орел по имени Атли, берущий в одиночку волков, он рассказывал ей об этом три лета назад…
Но не успела Брюнхильд успокоить бурлящие мысли и понять, что ей об этом думать, как Амунд обернулся и сделал ей знак. Брюнхильд подошла и наклонилась, чтобы подставить чашу под струю дымящейся крови. Горячая кровь плеснула ей на пальцы, и, как всякий раз, она содрогнулась, будто ее коснулось божество. Запах горячей крови бил в ноздри. Ее растили с мыслью о подобных обязанностях, она много раз видела принесение жертв и ждала дня, когда сама сможет принять в этом участие, не со страхом, а с нетерпением. Но сейчас у Брюнхильд дрожали руки от волнения. Почему Амунд выбрал именно эту чашу – и сделал так, что именно она получила возможность заглянуть в нее и увидеть рисунок на дне? Случайно? Брюнхильд захотелось рассмеяться. Случайность – не здесь и не сейчас. Не у этого человека, сумевшего вернуться живым и с добычей, когда тысячи людей пали в незнаемой степи…
Она прикусила губу, разрываемая горем и тревогой, гордостью и воодушевлением. Ее семья понесла потерю, она знала все причины не доверять Амунду, и все же мысль о нем будто дарила ей крылья. Словно ее саму орел несет в небеса, бережно и надежно сжимая в крепких когтях… Будь ты хоть богиней, живущей в золотом саду Асгарда, но, если могучий чужак зовет тебя на свой суровый север, устоять так трудно…
Амунд повернулся к ней и расправил плечи. Она опустила в чашу с жертвенной кровью несколько можжевеловых веточек, вынула и сбросила капли прямо ему на лицо. Он опустил веки, будто выражая покорность божественной воле.
– Да будешь ты благословлен, Амунд сын Вальстена, силой богов небесных, Перуна, Сварога, Дажьбога, Стрибога и Макоши! – громко и торжественно воскликнула Брюнхильд, задыхаясь от распирающей грудь силы. – Да будешь ты благословлен силой Одина – Отца Ратей и всех асов!
Он избрал ее своей валькирией, чтобы она донесла до него благословение богов; брызги жертвенной крови связали их друг с другом и с богами. В эти мгновения Брюнхильд ощущала такое упоение своей священной властью, что едва чуяла землю под ногами. В прохладный осенний день ей стало жарко. Пожелай она – и этот великан встанет перед нею на колени. Она окропила кровью жертвенник, дуб, всю дружину волынцев; на ее руках, на рукавах и подоле платья остались красные пятна, и она видела в них божественную печать, знак ее связи с Амундом.
Пока старшие оружники разделывали бычка, они вдвоем стояли поодаль от прочих, под сенью дубовых ветвей.
– Ты больше не считаешь меня ядовитой змеей? – совсем тихо спросила Брюнхильд, не взглянув на него, но зная, что он услышит и поймет.
– Я в те дни ошибался, – ответил Амунд, и она покосилась на него, изумленная такой прямотой. – Я думал, твоя ловкость и хитрость твоего отца отняли у меня победу, – пояснил он в ответ на удивленный взгляд ее широко раскрытых глаз. – Но оказалось, что вы обхитрили сами себя, а мне даровали благо. Ты поднесла мне священный напиток – два дня я был болен, но это небольшая цена за спасение жизни. Ты дала мне возможность уцелеть. Я готов по доброй воле вернуть вам часть удачи, которую ты тогда передала мне невольно.
– Как? – Брюнхильд повернула к нему голову.
