– Кем бы он ни был, пусть хоть сам Перун с неба! – сердито ответила та и отняла руку. – Но если он виновен в гибели нашего брата, то ты не смей и думать о нем!
– Он не виновен! – Брюнхильд торопливо поймала ее руку и не дала сестре отойти.
– Почему? – Венцеслава повернулась к ней. – Все знают, что он сам хотел вести то войско, а вы с отцом ему помешали.
– Он благодарил меня как раз за это!
– Благодарил? – Венцеслава широко открыла свои смарагдовые, как у Хельги, глаза. – Когда? За что?
– За то, что я его… опоила. – Впервые Брюнхильд вслух призналась в этом деле, пусть даже сестре, но после недавней беседы возле жертвенника мысль об этом почти перестала ее угнетать. – Амунд из-за этого лишился главенства, но сохранил жизнь. Если бы он до сих пор таил обиду и хотел мести, то не стал бы благодарить! И не мстят за то, что помогло сохранить жизнь!
– Я ничего не поняла! – Венцеслава поморщилась.
– Но это так! – Брюнхильд сама только сейчас связала в уме концы мыслей, которые давно тянулись одна к другой, и у нее сразу полегчало на сердце. – Я поняла, я твердо знаю! Он не мог быть виноват! Это только воля судьбы, Амунд к ней не причастен.
Она не думала, будто ей так уж ясны все мысли Амунда, но на человека, способного так явно лукавить, говорить в лицо одно, а думать совсем другое, он не походил. Лукавство и двуличие – оружие слабых.
– Золотко мое! – Венцеслава сама подалась к ней и нежно обняла. – Я вижу, тебе льстит, что он тебя отличает. Не будь он таким старым и страшным, я бы побоялась, что ты в него влюбишься! Но все же – держись подальше! Отец его не жалует, и нам вовсе не пристало в их дела мешаться! Не было б беды!
Брюнхильд тоже обняла ее и спрятала лицо у нее на плече. Со стороны казалось, что две сестры утешают друг друга в общем горе. Но Брюнхильд жмурилась вовсе не от слез, а чтобы глаза ее не выдали.
«Не будь он таким старым и страшным…» Да вовсе он не старый! Женился он в восемнадцать лет, девять лет прожил с Вальдой, год вдовел, потом три года похода – Брюнхильд отлично помнила все, что он ей о себе рассказал, и легко могла подсчитать, что сейчас ему немного за тридцать. В его волосах и бороде нет ни одной седой нити. Зрелый муж, показавший себя гораздо лучше самых пригожих отроков. И не страшный он. Только глупцы могут испугаться благородного человека, если боги дали ему много роста и силы. А что лицом не так хорош, как Добрый Бальдр… а скорее как тот самый Тьяци, великан зимних бурь… даже это скорее возбуждало ее, чем пугало. Брюнхильд чувствовала себя той женщиной с чаши, богиней Идунн, в объятиях орла улетающей в грозовое ночное небо. Ей было страшно, жутко, но в то же время душу заливала отчаянная радость.
А старая Украса – ей помогали, подпевая, еще две старухи, а Осляда подыгрывал на гуслях – все рассказывала, как плыла лодья по синему морю, как пристала к острову Буяну, как вышли из нее тридцать три добрых молодца, как явились им навстречу старые старцы, стали спрашивать:
Другие Украсины поддатни[32] вносили одно за другим поминальные блюда. Меж пахучих еловых лап на столах расставлялись горшки с кашей из пшеницы с медом и ягодой черемухи, из конопляного семени, вареные бобы и капуста, лепешки без соли, кисель – овсяный, ржаной, клюквенный, яичница, пироги с рыбой или грибами, холодец, квас. Старейшины брали по ложке от горячего и выкладывали на еловые ветви, потом сами съедали по три ложки. Бранеслава и Святожизна пекли блины на огне очага, рассылали по столам, чтобы старейшины их тоже разорвали руками, деля между живыми и умершими родичами. Венцеслава и Брюнхильд ходили с кувшинами, подливая пиво, мед или квас. Брюнхильд нарочно оставила сестре волынский стол и старалась даже туда не смотреть. Без единого слова Венцеслава взяла на себя угощение Амунда и его людей, чтобы кияне не видели Брюнхильд рядом с плеснецким князем. Так она оберегала сестру, не подозревая, что помогает ей приблизиться совсем к иной цели.
