Распоряжаясь устройством столов, княгиня немного оживилась и почти стала похожа на себя прежнюю. Ей помогали знатные киевские жены: Украса – сестра боярина Угора, ее помощницы – вдовы и старухи, близкие к тому свету, хорошо знающие все погребальные и поминальные обычаи. Молодежи на поминках бывать не полагается, и Брюнхильд была единственной здесь молодой девушкой. Со страхом она посматривала на морщинистое, одутловатое, с провалившимся ртом лицо Украсы. Каждый встречается с тем светом, когда впервые теряет кого-то из близких, переживает «горе». К старости «горь» накапливается много, а у иных и судьба бывает «горькая», и такие люди смотрят на тот свет, как на этот, и тень его ложится на их лица. Брюнхильд трепетала, проходя мимо Украсы и других старух, чьи руки обмыли десятки мертвецов; все они ей казались на одно лицо, с гладко повязанными темными платками, сгорбленными спинами, невыразительными чертами, будто огромные мыши. Сама она – стройная, красивая свежей, но уже зрелой красотой, с золотой косой ниже пояса, с большими голубыми глазами, в которых блестела сама жизнь, выглядела среди них как богиня Жива, занесенная в Кощное, среди тамошних своих прислужниц.
Рассевшись, приступили к поминанию. Княгиня подала Хельги рог, и он поднял его на богов, потом на дедов, потом на павших – и впервые сам назвал в их числе имя своего сына Грима-Бранеслава. Каждый из сидящих за столами, получая рог, называл того из своих родичей, кто уходил в поход и не вернулся. Брюнхильд с серебряным кувшином продвигалась вдоль стола, подливая пива в рог, и ей виделась ее небесная сестра-валькирия, что вот так же сейчас идет вдоль столов в медовой палате Одина, угощая тех, чьи имена здесь звучат, тех, для кого оставлены свободные места. Возможно, это та самая, что носит имя Брюнхильд… «Не того сгубила, кто был ей указан…» – невольно вспоминала земная валькирия и косилась на Амунда. Тот невозмутимо сидел на своем месте, дожидаясь, пока рог до него дойдет, и его длинное костистое лицо с переломанным носом выражало уважительное достоинство, придававшее ему даже известное благообразие.
Брюнхильд дочь Будли пострадала за своеволие. Но пример ее ничуть не пугал Брюнхильд дочь Хельги. Не случайно руна Лагуз похожа на стройную деву с косой: по мощи стремление девы к жениху, кто бы он ни был, сравнимо с неудержимой, не ведающей страха мощью текучей воды, что пробьет себе дорогу хоть через болото, хоть через камень. Если во время прежних пиров на месте Одина Брюнхильд мысленно видела отца, то теперь все ее внутреннее внимание устремлялось к Амунду. Даже не поворачивая к нему голову, она все время ощущала, где он находится, ловила приглушенные звуки его низкого голоса среди общего говора, и от этого голоса у нее в животе как будто что-то таяло и растекалось.
Внесли горячие хлебы; Хельги ломал их руками, угощая души паром, и рассылал куски старейшинам. Тем временем старая Украса принялась за причитание – не то, какое исполняют родичи умершего, изливая свое горе, а причитание-сказание, о пути душ на тот свет.
Пока дочери Хельги, взяв деревянные ковши с серебряной оковкой, вновь наполняли пивом кувшины, Венцеслава посматривала на младшую сестру очень хмуро.
– Что ты? – шепнула Брюнхильд, подойдя к ней вплотную и опущенной рукой сжав ее холодные пальцы.
Двух дочерей Хельги Хитрому подарили разные матери, и хотя Брюнхильд была моложе и родилась от младшей жены, они с Венцеславой жили в дружбе. Венцеслава была слишком великодушна, чтобы принижать сестру от младшей жены, а Брюнхильд, при всей ее гордости, без труда держалась почтительно с теми, кого почитать ей велел родовой обычай.
– Вы с этим ётуном так стояли… – Венцеслава поджала губы, – как будто вы… чета нареченная! Он мог бы попросить мать или меня подержать чашу, но он попросил тебя, незамужнюю девушку! Это неспроста! Спроста так не делают! Он ведь вдовец! Уж не вздумал ли за тебя свататься?
– Меня не оскорбит такое сватовство! – с неожиданной для себя самой горячностью также шепотом ответила Брюнхильд. Невольно она повторила то, что сказал ей недавно Амунд, и при этом старалась не показать, как понравились ей слова «чета нареченная» о них двоих. – Он князь, у него есть свой стол, он не какой-нибудь…
Она не желала унизить Венцеславу, но та нахмурилась еще сильнее, усмотрев намек на своего мужа – потомка уважаемого княжеского рода, но ныне беглеца, не имеющего никаких владений.
