Даже за чинным и неразговорчивым поминальным столом кияне то и дело посматривали на волынцев. Сами мысли о павших родичах подталкивали к вопросам, и многие с трудом ждали, пока будут поданы все двенадцать блюд, а Украса проследит весь путь душ по тому свету. В воображении души эти были так близко – но у них непросто узнать, кто взабыль виноват в их смерти и какого отмщения они желают. Множество пристальных взглядов следили, не встанет ли у Амунда поперек горла поминальный хлеб. Более слабодушный человек мог бы подавиться от одних этих взглядов, однако орел запада слишком высоко летал, чтобы чужие злые мысли могли его достать.
Песни эти Украса могла продолжать хоть до ночи, но, видя, что все блюда уже поданы и отведаны, Хельги сделал ей неприметный знак пока прерваться. Именно сейчас, пока души павших сидели за одним столом с живыми, а боги разделяли с ними питье, ему нужно было кое-что выспросить.
– Эх-хе-хе… – вздохнул боярин Избыгнев, сидевший из киевских старейшин ближе всех к князю. – Душеньки-то мы проводили, а вот что с телами белыми… кабы знать…
Несколько лет назад он, уже будучи вдовцом, взял в жены беглянку из Моравы, княгиню Святожизну, тоже вдову. Еще до того ее сын, Предслав, женился на старшей дочери Хельги, и теперь Избыгнев считался свойственником самого князя. Избыгнев возглавлял весьма многочисленный род и теперь носил «печаль» по двум отпущенным за море воинам – младшему сыну и сестричу.
– Хоть хоронили их, нет ли? – подхватил Поздень, и все закивали, заговорили:
– Или так и лежат на берегу?
– Или звери по косточкам растащили?
– Мы вот подумали с мужами, – Избыгнев глянул на кое-кого из соседей, – как ты мыслишь, княже, не снарядить ли послов к царю хазарскому? Может, покажет могилки сынов наших, а коли их нет – косточки собрать, схоронить…
При упоминании посольства княгиня вскинула голову и с надеждой взглянула на мужа. Сколько бы она ни причитала – пока тела Грима никто не видел, она не могла одолеть надежды, что он жив и в плену. Могут же хазары взять его в плен и отпустить за выкуп?
– Посольство… – Хельги вздохнул. – Нам слишком мало известно… можно ли нам восстановить мир с хазарами. Или потери наши настолько велики… Амунд, – он взглянул на плеснецкого князя, – тебе известно что-нибудь о судьбе людей Олава?
– Я уже тебе говорил. Мы почти день провели перед переволокой с Итиля на Дон, пока искали волов и прочее, что нужно для перехода, но северяне нас не догнали. Даже на глаза не показались. Через переволоку мы шли семь дней, но их не видели. Впрочем, не знаю, как они сумели бы ее одолеть, когда мы забрали всех волов, лошадей, верблюдов – весь тягловый скот, что был близ Итиля. Попытайся они пройти переволоку без скота, волоча лодьи своими силами, – думаю, это их погубило бы. Они стали бы для хазар слишком легкой добычей.
– Ты еще виделся с хазарами после тех сражений на Итиле? – спросил его Рандольв.
«Что-де перевет держал с хазарами…» – вспомнились Амунду слова Брюнхильд.
– Виделся! – Он ухмыльнулся. – И куда больше, чем бы мне хотелось. Если у князя Хельги и людей есть желание слушать…
Он слегка повел рукой, будто спрашивая, уместны ли будут такие разговоры над поминальным столом.
– Да ты уж уважь нас! – многозначительно ответил старик Угор.
Пока кияне не знали всех событий тех весенних дней, они не могли решить, как им быть с самим Амундом.
Хельги кивнул. Амунд метнул быстрый взгляд на Брюнхильд. Его слушали человек сто, но взабыль он обращался только к ней – чтобы она знала из первых уст, что за «перевет» у него был с хазарами…
…Когда войско под началом Амунда плеснецкого добралось до переволоки, селение при ней оказалось пусто. Сами ли хазары-перевозчики сбежали, узнав о приближении тысячи обозленных русов, или им приказали то хакановы люди – неведомо, но ни перевозчиков, ни волов, которые обычно тянули лодьи и везли возы с их поклажей, на обычном месте не оказалось. Покинутые глинобитные хижины под камышовыми кровлями и пустые жердевые загоны предстали глазам русов. Лишь степные цветы, похожие на высокие чаши, заливали красно-желтым огнем каменистые пригорки, как обычно по весне.
