Пришлось все же вновь принять удар на себя, прикрыться развивающимися жемчужными локонами, загораживая тех нерасторопных жителей Пхаяти, что еще не успели убраться с места схватки. Новая вспышка боли словно выжгла внутренние противоречия и прочие голоса. Цэрин издал утробный рев, полностью перевоплощаясь в дзонг-кэ, раненого и разъяренного. И в следующий миг защищаться пришлось уже Бермиагу. Из все той же серебристо-бурой энергии ла он создал вокруг себя кокон, успев закрыться от разряда молнии. Воздух наполнился запахом грозы и дыма. Молния выжгла остатки шатра, помяла защиту Бермиага и едва не зацепила Лхамо. Но Рэннё вовремя тоже выставил щит, сотканный из собственной ла. В отличии от Бермиага, жизненная сила Рэннё была почти прозрачной с правильным шелковистым блеском, как и полагается простым людям, а вкрапления перламутровых переливов указывали на крепкую связь с душой, как и полагается сынам дракона.
– Что ты творишь, Цэрин! – воззвал к нему Рэннё. – Уймись! Одумайся! Ты обезуме…
Хлесткая пощечина извернувшейся Лхамо не дала закончить. Рэннё тряхнул ее так, что у той мотнулась голова, а затем оттолкнул от себя, бросаясь наперерез Цэрину, который уже оттолкнулся от земли задними лапами и устремился в бреющем полете прямо на Бермиага. Но сила сына дракона многократно уступала силе самого дракона, а потому Цэрин с легкостью смел Рэннё с пути. И тот, отброшенный ударом жемчужного хвоста, повалился на тлеющие обрывки полотнища шатра.
А Цэрином двигало лишь одно желание – откусить голову Бермиагу, разорвать дерзкого врага в клочья, испепелить разрядами его искореженную ла, а черную душу заставить вечность скитаться в Бардо без права перерождения даже в червя.
Лапами, с кончиков когтей которых срывались короткие искристые разряды, Цэрин раздирал защиту Бермиага, силясь достать его. На старческом морщинистом лбу выступили капли пота, но руками Бермиаг еще твердо держал защитный кокон, стремительно покрывающийся трещинами. Хоть ржавая примесь его ла жгла лапы, Цэрин не останавливался. Они оба знали, что живым из этой схватки выйдет лишь один.
– Цэрин! Хватит! Мы обсудим все… – Рэннё тоже не сдавался, стремясь помочь учителю. – Остановись!
Он подскочил, развернувшись в прыжке для большей силы удара, обрушил на шею дракона дордже, подкрепляя силу тела энергией ла. Цэрин коротко рыкнул. Было неприятно, но не больнее, чем ржавые пятна, что до сих пор жгли его, плавя чешую и кожу под ней. Рэннё пригнулся, перекатился через спину, уходя от удара хвостом и снова ринулся на дзонг-кэ. Но вдруг словно налетел на стену, свалился на колени как подкошенный и изогнулся дугой в судороге. Лицо его исказилось от боли, и даже Цэрин уловил ее жгучие оттенки, вбирая в себя мысли и чувства Рэннё.
Судорога на миг отпустила, и он повалился вперед, уперевшись руками в землю. А затем снова выгнулся от боли. Из-под шафрановой кашаи Рэннё потянулись вверх черные рога, кольца тела, чешуя, хвост… Все то, что раньше украшало его спину – знак сынов дракона. Рисунок, нанесенный в юности и разрастающийся с течением жизни, теперь отрывался от кожи, сминался в бесформенные пятна, распадался на клоки, разрывался на части. Рэннё со стоном повалился лицом в землю, а когда последнее черное пятно краски распалось в воздухе, из его спины потянулась ничем более не защищенная ла, переходя к Бермиагу. Одной рукой он продолжал держать защиту, второй тянул жизненную энергию из своего ученика.
Защитный кокон Бермиага быстро наполнялся новой силой, трещины и проломы, оставленные когтями дракона, стягивались на глазах. Ла Рэннё, попавшая к Бермиагу, стремительно покрывалась буро-ржавыми пятнами, причиняя новую боль Цэрину, который тоже не сдавался, впиваясь и когтями, и зубами в мерзкую отравленную преграду.
Неистово грохотал гром, отражаясь эхом от скал. Хмурые тучи набухли сизой мглой, готовясь излить на место схватки горечь израненной, поломанной природы. И вдруг Цэрин ощутил, как ярким солнечным цветком во тьме распустилось нечто неожиданное – горячее, искреннее, непоколебимое. К жажде справедливости и равновесия Цэрина, к ненависти и страху Бермиага, к отчаянному неверию и непринятию Рэннё добавилась новая сияющая эмоция – всепоглощающая любовь и вера Лхамо.
