Подставки с благовониями намокли и перестали чадить. Дым разлетелся под порывами ветра. Монахи не стали собирать тех немногих, кого они не успели проверить – под косыми струями дождя все равно было невозможно завершить ритуал. Пхубу уводили, и Цэрину оставалось лишь наблюдать за тем, как человеческие фигуры уменьшаются, растворяясь вдали, за пеленой начавшегося ливня.
– Пхубу! – закричал Цэрин. – Да что же это… Пхубу! Друг!
Туча раскололась, выпуская из своего раздутого брюха ослепительное копье молнии. Снова грохотнуло так, что в ушах пронзительно зазвенело. А блестящий небесный разряд ударил прямо в большой молитвенный барабан на площади. Он тотчас обуглился, а затем полыхнул, да таким ярким пламенем, словно дождя вокруг и не бывало.
Рассвет пламенел, расползаясь по небу ало-розовой опухолью дурного предзнаменования и прогоняя лунную мглу за ворота гомпа.
Весь лунный день Джэу не сомкнула глаз, прислушиваясь к малейшему шороху. Образ Намгана то и дело вставал перед ее внутренним взором. Он то корчился от боли, то смотрел с недоумением, будто не верил, что настало его время отправляться в Бардо. В иные моменты из его рта вырывались ругательства и презрительные насмешки. Но хуже всего было, когда в его взгляде читался немой укор. Джэу даже вскакивала с лежанки, которая сегодня казалась особенно жесткой. Будь у нее возможность, принялась бы расхаживать по комнате. Но помещение было общим, а привлекать внимание других работниц не стоило.
Она даже порывалась помолиться, но правильные слова никак не шли. В благих тэнгри Джэу разочаровалась с детства. С того самого дня, когда те не уберегли ее семью. Сначала отца, потом мать, а затем и ее саму. Старая Хиён не принадлежала ни тэнгри, ни Тхибату, но именно она подарила возможность жить. Именно в ее теплую ладонь Джэу вложила свою ладошку и вошла в мир Лао. Нет, они с Хиён жили все же в Тхибате, на самой окраине, высоко в горах. Но чуждый дух далекой страны с ранних лет незримо пропитывал Джэу.
Вот и теперь нестерпимо захотелось – как в детстве – прижаться к этой сварливой, но по своему доброй старухе, неизменно пахнущей костром и лавандой, спрятаться за ее длинной цветастой юбкой от укоризненного взгляда Намгана.
Но Хиён рядом не было. Да и Джэу давно выросла, осознала истинную суть Хиён и ни при каких условиях не стала бы прижиматься к ней и просить защиты. Больше нет.
Джэу вздохнула и поелозила на лежанке.
– Да что ты там вертишься, – недовольно зашипела Шакпори, которая обычно похрапывала по соседству. – И так скоро вста…
Ее ворчание заглушил удар колокола, знаменующий начало нового дня. И день этот, Джэу знала, будет полон тревог – зловеще-алый рассвет тому свидетель, как и мертвое тело монаха-воина, оставленное у ворот.
Не было ни общего сбора, ни внеурочного рева медных монастырских гьялингов, извещающих о бедах и напастях. Но к завтраку уже все в гомпа, казалось, знали, что произошло. В гудящей от испуганных людских голосов столовой Джэу молча встала в очередь из работников и прислужников, затем заполнила свою миску цампой да налила маслянистый чай в деревянную чашу. Есть предпочла в одиночестве, выбрав нежилой коридор на верхнем этаже гомпа, где уселась на подоконник и размешала свой нехитрый завтрак.
Джэу не была уверена, что сможет сегодня поддерживать маску безразличия и, тем более, благочестивого негодования – вдобавок к своей, кожаной. Ведь внутри все бурлило. С одной стороны, на душе было погано, словно в грязи извалялась, однако, к Намгану жалости она не испытывала. Он был мерзким человечишкой и заслуживал перерождения в крысу. От мысли о том, что своим поступком она, возможно, испортила и свою собственную карму, Джэу предпочитала отмахиваться.
